-- Сегодня ночью я посмотрел на этот портрет при электрическом освещении: он мне показался еще хуже, чем раньше.
-- Я нахожу в нем много хорошего.
Художник, сосредоточенно гладя на портрет и представляя себе оригинал, говорил:
-- Под этими персиковыми щеками там, в натуре, чувствуется движение теплой, чистой крови; глаза у нее так согласованы с губами и с этой ямочкой на подбородке, как будто они глядят и светятся оттуда... Мне кажется, я сегодня кое-что сделаю, -- неожиданно прервал он сам себя, вглядываясь в работу с прозрением художника, чувствующего мерцание настоящей правды, требующей воплощения, доступного и возможного там, где все казалось неуловимым, ускользающим.
Ветвицкий снова обнял приятеля и повел его в залу.
-- Видишь ли, -- с некоторым волнением, от которого слегка вибрировал его голос, тихо и задумчиво продолжал он, не глядя на товарища, точно говорил сам с собой, -- нынче ночью я опять бродил под этим сводом. Мне казалось, я ни о чем не думал, но мысль, важная мысль, раз она зародилась, хотя бы бессознательно, продолжает развиваться самостоятельно и самостоятельно приходит к выводу. Словом, когда я сегодня ночью вошел в мастерскую и взглянул на ее портрет, я решил на ней жениться.
-- А-а... -- спокойно протянул Полозов, как будто это известие не было новостью для него. В эту минуту он занят был мыслью, что если бы купил к пятерке, большая последняя карта взяла бы: следующая карта была двойка.
-- Конечно, в этом я мог обойтись без твоего совета, но привык с тобой советоваться во всех важных делах.
-- Что ж, я одобряю, -- сочувственно отозвался Полозов. "У меня было бы семь", -- раздражало досадное воспоминание.
-- Ты понимаешь, мне уже тридцать четыре года. Кое в чем я разочаровался, кое-что надоело. Я бы хотел освежить жизнь. Для другого тридцать четыре года почти юность, для меня близость заката. Я был выношен в вате, как бабочка в коконе, оттого нити, оставшиеся на моих крыльях, не позволяют мне летать, как всем.