-- Ах! -- воскликнула она. -- Я убита.
-- Врешь, Бугай, врешь... Он врет... Ломается.
-- Отказался бы. Ей-Богу! -- еще настойчивее повторил он.
-- Но почему?.. Почему?
-- Почему? -- спросила и она.
-- Я бы только смотрел. Я не сделал бы ни одной линии. У меня бы дрожали руки. Не от чего-нибудь такого... гадости там. А просто, ну, просто потому, что это -- чудо.
Он сказал это с глубокой серьезностью, не сводя с нее ставших влажными от застенчивости глаз, но все, не исключая и ее, так и покатились со смеху.
Не смеялся только скульптор. Он, пораженный тем, что в этой некрасивой натуре жила такая мягкая, глубокая душа, подошел к нему, растерянному и уничтоженному, с болезненной чуткостью понявшему, что виной этого смеха опять-таки все та же его проклятая некрасивость, и сказал с подкупающей дружеской ласковостью:
-- Так. Я понимаю вас. Это красиво, что вы сейчас сказали.
При первых же его словах девушка перестала смеяться.