В открытых дачах раздавался стук топора и молотка: спешно готовились к сезону. Ученик художественного училища в фуражке, сдвинутой на затылок, сидел прямо на земле и писал этюд. Какие-то пестрые птицы пролетели щебечущей стаей. Изредка раздавались голоса, но они вместе с шорохом моря вливались в тишину, которая распахнулась здесь в прощальном сиянии солнца.
Да, говорить не хотелось. И о чем было говорить. Макс-Ли победил и через несколько часов будет увенчан за победу. Он иногда, торжествуя, взглядывал на нее, а она уже больше не принадлежала себе. У нее не было ни колебаний, ни сомнений, но ей казалось, что она, как во сне, летит по воздуху и будет лететь, пока продлится этот сон, а дальше -- бездна... тьма...
Сердце билось... захватывало дух. Она останавливалась иногда, чтобы перевести дыхание.
Детские голоса раздались в стороне, у холма, где топорщился мелкий кустарник. Человек десять детишек чем-то там оживленно и хлопотливо были заняты. Они потянулись к детям.
Малыши, старшему из которых было лет тринадцать, выпускали из клеток птиц на свободу. Птицелов был старший, гимназист.
Большая клетка с различными пестревшими и бившимися в ней птицами была в его руках, и он, видимо, чувствовал свою необыкновенную исключительность и важность.
-- Не сразу, не сразу выпускать! По одной! -- раздавались возбужденные голоса.
-- Непременно по одной.
-- Ну, вот еще! Всех сразу! Им веселей лететь будет.
-- Нет, по одной интересней.