-- Выбросить их за борт и пускай плывут.
-- А как об этом Завойко?
-- Где Завойко?
-- Пусть Завойко говорит.
-- Завойко, на мостик, чтобы всем слышно было!
На вахтенном мостике появилась высокая, грузная фигура боцмана.
Прищурив глаза, как будто он глядел куда-то в бездну, а не на эти сотни взволнованных матросских голов, в круглых белых шапках, которые шевелились внизу, боцман глуховато и отрывисто заговорил:
-- Товарищ сказал правду: мы не палачи и нам не надо их поганой крови. И мы не лавочники, чтобы оставлять их заложниками и торговать их жизнью. Мы выбросим их на берег, и пусть они идут к своим, и тем покажут, что мы не боимся таких врагов, как они. Сейчас мы стоим за нашу родину, а когда родина узнает нас -- она встанет за нас.
Он ни разу не возвысил голоса, не поднял глаз до конца своей речи, но каждое слово его, как гвоздь, пришивало к этой толпе собственные его мысли и намерения.
-- Верно! -- закричал тот же восторженный голос. И что-то точно ухнуло в толпе и спаяло ее единодушным доверием к этому мужественному, угрюмому лицу и твердому, никогда неизменявшемуся взгляду.