Она обиженно пожала плечами.
-- Что значит -- сказку? Это такая же сказка, как то, что вы стоите здесь и пьете воду. Это мне рассказал мой муж, а он не рассказывает сказок. Он так рассказал, значит -- так есть в наших книгах.
-- А где же ваш муж?
-- Мой муж?.. Он там... -- Она завздыхала и указала за море своей выпачканной в угольной пыли рукой. -- Там, где льется также много невинной крови... Ох! Ох! Только за что льется эта кровь? Он запасной. Да... И мы ничего не знаем о нем... Ох, когда мы, Тауба, дождемся своего отца!
Они его дождались... В начале октября им привезли его... Привезли обрубок человеческого тела -- без рук, без ног, но с георгиевским крестом на груди.
* * *
Я еще издали увидел какие-то фигуры около лавочки и дымок, ползущий по траве, рядом с нею. Может быть, еврейка опять начала торговать там с своей Таубой, а бесполезный обрубок человека, в котором осталось только то, что нужно для страдания: сердце и голова, -- он ест заработанный женою и дочерью нищенский хлеб!
Теперь как раз время открывать тут торговлю. Хотя на окрестных дачах, питающих эту лавчонку, еще никого нет, но уже ищущие дач фигуры и влюбленные парочки оживляют пустынные места.
Я разглядел ясно вдали знакомую фигуру городового, охранителя этого местного участка. Толстый, красный как клоп, он в прошлом году распоряжался грошовым еврейским товаром, как своею собственностью: надувался квасом и водой, запускал волосатые руки в семечки, когда они жарились в жестянке. Жена его, тощая как скелет, служила кухаркой поблизости в аптеке, и она также не стеснялась, как, и он, с еврейским добром.
Значит, тут все по-прежнему, -- подумал я, и почувствовал даже некоторое успокоение при этой мысли. Узенькой тропинкой, идущей вдоль сада, я пошел к лавочке.