Ими пропитана была земля, трава, янтарные сережки распускающейся сирени. Они висели в самом воздухе, начинавшем принимать в моих глазах зловещий рубиновый тон. Тонкая нежная фигурка Таубы проплыла передо мной, и ее огромные печальные глаза с бездонным вопросом взглянули на меня и заполнили своим взглядом все мое существо... И этот взгляд тоже был рубинового тона... Ее мать, с животом, набитым пухом... Обрубок человека с Георгиевским крестом на клочке оставшегося тела...
Мне хотелось дико закричать, взвизгнуть, упасть на землю и проклясть ее за богатство ее даров, за ее радости, падающие вокруг из бирюзового купола неба вместе с искрами солнечных лучей, в то время, как люди-звери творят злодейства, непонятные, чудовищные... Проклясть землю за то, что она не застонет от этой злобно проливаемой братской крови и не растрескается, чтобы поглотить адскими щелями извергов, питающихся ужасами злодейств! Кому нужна была эта кровь? Во имя какой искупительной жертвы пролилась она? Лжет старая еврейская сказка! Если невинная кровь дочери Иеффая могла превратиться в прозрачные капли рубинов, земля давно должна бы стать одним кровавым рубином от пропитавшей ее насквозь невинной крови.
Я почувствовал, что мне становится дурно, тошно, тошно от волнения, и голова кружится... и все вертится перед нею.
Я опустился на лавочку, едва успев пробормотать: -- Воды. -- Городовой крикнул своей жене, чтобы она поспешила с водою.
Женская рука, оголенная до локтя, худая и сухая, как куриная лапа, со следами теста на ней, протянула мне синюю чашку с водой.
Я сделал глоток и...
Но, нет... Мне померещилось... Я взглянул еще пристальнее. Женская рука все еще держала передо мною чашку... Но ведь это была не рука Таубы! Я хорошо помнил тонкие пальчики Таубы. Эти кривые сухие пальцы были чужие... Зачем же?.. Нет, не может быть!..
Я поднял глаза...
Да, это была жена городового...
Перевел глаза на ее руку, на мизинце блестело золотое колечко с рубином... О, я помню это колечко и не могу смешать его с другим!.. Рубин!.. Капля застывшей крови!