Она, забыв даже о птичке, которую раньше положила к себе на грудь, за отворот кофточки, чтобы та согрелась, с трепещущими ноздрями искала следы крови, наклоняясь к земле, почти нюхая воздух и в то же время невольно прижимаясь ко мне.
Я чувствовал ее молодое тело около себя, такое нежное, что даже сквозь наше платье прикосновение его напоминало прикосновение цветка, и оно поднимало во мне бешеное желание сжать его и впиться в ее красные полные губы. Но теперь я сам чувствовал, что час еще не пришел.
-- Как же это было? Как же это было? -- продолжала допытываться она -- Ну, как же он... подкрался к нему сзади, ударил его топором с размаха?.. Да? Прямо по голове, или по шее? Как? Как? Да говори же!
Меня заражала лихорадочность ее расспросов, и я стал рассказывать больше того, что знал, подхлестывая свое воображение ее мучительным любопытством.
-- Так... так... -- говорила она с широко открытым неподвижным взглядом. -- Мне кажется даже, что я вижу здесь эту кровь, просочившуюся в землю!.. Настоящую человеческую кровь, которой пропитана земля, а не ту, о которой говорил ты... Да, да... Она вот здесь, и я слышу ее терпкий тепловатый запах.
Она совсем прижалась ко мне спиною, может быть, сама не сознавая этого, вся... вся... Но я не протягивал рук, чтобы обнять ее... Все еще не протягивал рук.
-- Как это страшно! -- шептала она... -- Страшно и...
Она не договорила, точно боясь настоящего слова, или не находя его, и надолго замолчала, тяжело дыша.
Я грудью своей слышал это глубокое дыхание, от которого шевелилось ее тело.
Здесь в этой узкой щели, между забором и домом, куда не проникало солнце, и земля была сыра и мягка, стало так тихо, что казалось, все, что шумело, пело и жило среди этих пустынных диковатых холмов, провалилось куда-то, и только гул моря доносился сюда глубокими, тягучими вздохами, точно и море жило заодно с ней.