Мягкие золотистые волосы назади, над ее белой шеей, пушились так же, как весенняя травка, и светились прозрачные уши, образуя внизу нежные ямочки, где сквозь тонкую кожу можно было заметить движение алой сильной крови.
-- Правда, ведь это страшно, страшно! -- почти машинально повторяла она, обращая ко мне свое лицо, опьяненное непостижимым хмелем.
Теперь ее лицо порозовело... Это было непонятно, но это было так. Лицо порозовело, в то время, как губы ее, -- полные, красные губы, побледнели и как будто сделались тоньше.
Я взглянул прямо в ее глаза, точно впитавшие в себя за эти несколько минут свет солнца, смягченного воздухом, полным видимых паров земли и как будто проник их вечную загадку, мучившую меня постоянно.
Эти глаза тянули и звали мои глаза, и я мгновенно почувствовал себя в их власти. Внезапно плотина, сдерживавшая мою страсть, рухнула, и все залилось одной волною, багрово-алой, как кровь, как вино.
Ее губы долго не отрывались от моих губ. Грудь ее как бы врастала в мою грудь, и на несколько мгновений казалось, что у нас одна кровь, одно сердце, что поцелуй наш -- пламенный поток, льющийся в бесконечность.
Но вот она с пылающим лицом и совсем бледными губами отстранила меня слабым движением руки и стояла, прислонясь к белой стене, с закрытыми глазами, под которыми бились зрачки, а ресницы изредка вздрагивали.
Голова ее была откинута назад, и белая нежная шея напряглась, обнаруживая голубоватые жилки, по которым переливалась все еще бунтующая кровь.
Она, от времени до времени, тяжело, как в полусне, переводила дыхание, видимо, стесняемое воротником ее кофты. Но не хватало сил шевельнуть руками.
Наконец, все еще не открывая глаз, она стала медленно расстегивать пуговицы верхней кофточки. Когда последняя пуговица, стягивавшая кофточку у талии, была освобождена из петли, на землю безжизненно и мягко упало что-то.