Он задыхался от усилий и волнения, хотя чуть не всю эту речь проговорил, не возвышая своего слабого, почти женского голоса. И, опершись согнутыми руками о колени, он согнулся под своим горбом, который шевелился от его тяжелого дыхания, как впившийся в спину зверь.
Марго с удивлением слушала его, не совсем проникая во внутренний смысл его речи, но инстинктивно чувствуя, что в его словах есть что-то враждебное -- не ей, а всей ее жизни.
Впрочем, отчасти она была убеждена, что его заставляет таким образом говорить зависть, как существо, обделенное теми радостями, которые природа щедро бросала всем молодым, сильным, красивым. Вместе с досадой он возбуждал в ней сожаление; а то, что он удостаивал ее такой беседы, возвышало ее в своих собственных глазах, заставляло скромнее держаться, вызывало к нему чувство признательности.
-- Так дальше жить нельзя, и человек не в праве так жить, ни как гражданин, ни как существо, созданное по образу и подобию Божию. И разве вы не видите! -- с просветлевшим лицом обратился он к ней. -- Люди изменились теперь, и какое отвращение и боль вызываешь в них вся эта бойня и все вопиющие несправедливости. Мы накануне новой жизни, новых, более человечных и достойных нас, отношений. Нынешний день станет далеким прошлым для завтрашнего дня. Разве вы не видите, что между вчерашним днем и нынешним целая пропасть, что они совсем не родные друг другу? В самой психике людей совершаются какие-то молниеносные переломы. Люди стыдятся того, чем жили вчера, во что вчера верили. Да, да! Мы накануне новой, прекрасной жизни, и все это сделала человеческая мысль, божественный дух человека!
Марго скрытно зевнула. Ее утомило непривычное напряжение мысли, и эти новые, неслыханные ею слова, возбуждавшие в ней, уже помимо пари, желание осчастливить своей лаской этого доброго несчастного человека.
-- Все это так, -- поторопилась начать она, боясь, как бы он не завел дальше эту канитель, -- но ведь... -- Она опять хотела повторить доказательство относительно человеческого рода, но смягчила свою речь: -- ведь человеку хочется и другой любви, раз ему дано тело. И, право, я не вижу тут ничего дурного. Это так... так естественно. Ну, скажите, -- переменила она наставительный тон на более игривый: -- разве вам не хочется, чтобы вас поцеловала женщина молодая, недурненькая... Ну, вот, такая, как я?
Она подвинулась ближе, наклонила свое неожиданно для нее вспыхнувшее лицо к нему и вызывающими глазами глядела в его глаза, ставшие сразу растерянными и беспомощными, как у человека, сраженного обидной насмешкой. Вместе с тем он слышал ее дыхание, и, казалось, этот притаившийся душистый вечер с затеплившимися звездами и властным запахом сирени склонился к нему и дохнул на него из томившейся глубины.
-- Зачем это! -- с жалким лицом пробормотал он и поднялся на свои тонкие вывернутые ноги, такой маленький и придавленный, похожий сзади на обезьяну, со своими длинными руками и горбом.
Она поднялась также.
Он пошел от нее прочь, ковыляя, поводя при каждом движении плечами. Она последовала за ним.