Он, как из плена, спешил вырваться из темно-лиловых объятий сиреневой аллеи, которая по обе стороны простерла свои гибкие цветочные руки, чтобы поймать его и не пустить дальше. Иногда ему казалось, что он все толчется на одном месте и, вот-вот, сейчас упадет от изнеможения и внутренней боли. Вдали аллея как будто сомкнулась. Теперь ему не уйти. Он почти побежал, семеня заплетающимися ногами, и за поворотом аллеи сразу увидел выход, а за ним -- безлюдную площадь, всю налитую, как парами душистого вина, прозрачным весенним сумраком.
Совсем около калитки две слившихся вместе тени, не сразу оторвавшись от каменной ограды, метнулись в аллею.
Она опять очутилась возле него и бормотала, возбужденная своим желанием, поднятым упорством этого чудака -- урода.
-- Они сейчас целовались здесь... Это такое блаженство... целовать в такую ночь... Если вы никогда не целовали ни одной женщины, вы узнаете, как это сладко. Пойдемте же со мной!
Ему хотелось броситься от нее, бежать вперед, без оглядки, или упасть на землю, биться, кричать и рвать ее ногтями за то, что она создала его таким уродом, не дала ему ни разу в жизни испытать женскую ласку; в ранней молодости у него были такие порывы... сны... но его целомудренная душа подавила их, и он давно перестал считать себя принадлежащим к полу. Он гордился этим, как победой; он мог быть человеком, освободившимся от цепей, сковывающих внутреннюю свободу.
С умоляющим взглядом он обратился к ней. Теперь она чувствовала свою силу и была почти уверена, что сейчас он будет в ее власти и пойдет за ней, как голодное животное. Это было так ей знакомо!
IV.
Поблизости была ее гостиница.
Справа возвышались молчаливые стены монастыря, насквозь светившаяся колокольня. Дальше, внизу, крыши и башни, среди них вырисовывались и другие башни и колокольни, точно бодрствующие сторожевые.
Сверкали и шевелились огни, и шум, как волны стихии, то приливал оттуда, то отливал.