И рядом с этой соблазнительницей ему припомнилась картина искушения. Но то -- был Бог, а он только человек, несчастный, уродливый кусок мяса, раздавленный природой в ее властном движении к красоте и радости.
-- Ну, идите же... Идите, -- торопила его она и в голосе ее слышалось приказание. -- Я хочу... Слышите!
Она взяла его под руку, и при этом прикосновении он почувствовал себя сильным, молодым, стройным, как она, и легким, как облако, точно с правой стороны, где она просунула свою руку, трепетало могучее крыло.
Но только что он сделал движение, как одна нога его задела за другую. Он едва не упал и опять увидел себя беспомощным, противным уродом.
-- Оставьте меня... -- забормотал он. -- На что я вам? Разве вы не видите, что я -- калека. Если вы хотели издеваться надо мною, это стыдно... недостойно человека...
Она с искренним порывом прервала его:
-- Нет, нет... Клянусь вам... понимаете... Вы мне напомнили того... хромого мальчика... Ну да...
Он ничего не понимал и надрывающимся голосом продолжал выбрасывать через силу слова:
-- Недостойно человека... Стыдно... Стыдно...
-- Да я же вам говорю... нет... -- едва не плача, спешила она оправдать себя, рассеять его сомнения, торопливо касаясь его рукава, испуганная той лихорадочной дрожью, которая ощущалась ею даже сквозь грубоватую ткань его пиджака... -- Ну, успокойтесь... полно... А то, право, я разревусь, как дура.