I

В страстную субботу мы с мальчиком моим едем на велосипедах в "царство растений" заказать к Пасхе цветы.

Мы оба рады солнцу и, по-настоящему, первому весеннему утру; оно светится во всем, начиная от душистых, еле распустившихся листиков и кончая красными черепицами крыш. Нечего говорить о людях и, вообще, о живых существах: у всех в глазах сверкают искорки, а в движениях -- легкость, опьянение молодым ветром весны, который не знает что ему делать и куда лететь: то зацепится за ветки и качается на них из стороны в сторону, то заберется под легкую вуаль первой попавшейся дамы, так что ей, волей-неволей, приходится вытягивать губы и шевелить носом, чтобы вуаль поправить; то вдруг ветер начинает дуть на камни чешуйчатой мостовой, потеплевшие от солнца.

Трещат по-весеннему экипажи; камни как будто перекликаются между собою; звучат со всех сторон голоса их слышно даже издалека, но, несмотря на это, нельзя разобрать слов. Все сливается в одну музыку, в свою очередь неожиданно покрываемую прозрачными звуковыми волнами медной трубы горниста; своей широкой глоткой она ржет радостно, как молодое выпущенное на волю животное, и мальчик мой весело оборачивается ко мне; смеется этому бодрому ржанию и сильнее нажимает педали своего велосипеда.

Он едва достает их маленькими восьмилетними ножками, когда они опускаются вниз, но работает ими легко и легко сидит в седле. Сверкают на солнце металлические педали, мигают спицы колес, и кажется, что он, как паучок, на лету ткет светящуюся паутину, в которой путается ветер и пылинки, поднимающиеся с нагретой солнцем земли.

С мостовой мы сворачиваем на широкое шоссе. Он впереди, я -- за ним.

-- Осторожнее через рельсы. Не попади под лошадь!

Но он едва ли слышит меня. Он, наверное, упоен своим чудесным движением, близким к полету, и ему доставляет удовольствие подпрыгнуть на рельсах и ловко обогнать извозчика.

Я, старая птица, все еще хочу учить его летать, но он уже не нуждается в моих советах и, само собой, проделывает то, что с таким трудом дается взрослым. И как это скоро! Чуть ли не с первого раза сел и поехал. Чудеса!

С обеих сторон дачи. Настежь открыты окна; проветриваются после зимы. Отсырелые комнаты дышат и оживают, как легкие после продолжительной болезни. Воображаю, как сладко им чувствовать в своей звучной пустоте пробуждение весны, дрожь солнечных лучей, горячую страстную дрожь, смеющееся дуновение ветра... Иногда в них случайно залетит птичка, свистнет и, напуганная эхом, опять метнется наружу в другое окно; или попадет пестрая бабочка, потрепещет крылышками, побьется о стекло и выскользнет снова, оставив на нем легкую пыльцу, точно след поцелуя.