Я не люблю новых церквей: душа церкви в тех слезах, которые пролиты в ней, в тех молитвах и вздохах, которые вознесены в ее стенах верующими душами. Но и к старым церквам я чувствую не более, чем почтение, и Бог знает, с каких пор я не входил в церковные двери.
Сквозь цветные стекла с любопытством заглядывают внутрь солнечные лучи, и оранжевые, красные, зеленые пятна светлыми заплатами лежат вокруг плащаницы. Странной игрой мгновения одно из этих пятен, именно красное, светится на плащанице у самого сердца Христа, и ребенок, поднявшись на ступеньку, долго и внимательно, с каким-то таинственным лицом, смотрит на грубое изображение Спасителя и на этот светящийся рубиновый блик.
Я слежу за его глазами и лицом и к изумлению своему вижу, что у него совсем такое выражение, как у тех слепых, и он видит по-своему, как я уже не могу больше видеть.
Вот он неловко, но с благоговением крестится и целует раскрашенное дерево. Это выражение остается у него даже тогда, когда он отходит от плащаницы, какими-то внутренними глазами глядя на иконы, с редкими свечечками, робко мерцающими на дневном свету, на изображения апостолов с апокалиптическими животными, на купол, -- совсем так, как слепые глядели на него.
Почему-то особенно останавливает на себе его внимание икона -- царь Константин Великий. Он не видит за этим образом той лжи, которая омрачает в моих глазах всю церковь. Что ему за дело, что для благолепия, этот человек назван вместо императора -- царем и изображен красавцем, в то время, как по монетам той эпохи известно, что у него было грубое, толстое лицо! Что ему за дело до того, что служители Христа, проповедовавшего смирение и скромность, величаются перед народом в пышных, затканных золотом ризах!
Это тело Христа, которого он любит и понимает больше, чем самый мудрый священник, и часто просит меня о Нем рассказывать, это тело для него является сердцем всей церкви, и через Него он видит в ней то, что для нас -- навсегда умершая тайна.
Дети все религиозны, и в этом великий смысл. Для него каждая вещь в церкви значительна и свята. Для него все в форме и вместе с тем -- вне формы, как у слепых.
-- Что это такое, папа? -- спрашивает он меня о стеклянном ящике, снятом на время с плащаницы.
Я объясняю ему, но это его не останавливает, и он прикладывается к нему губами, как к святыне.
-- А там, папа?.. -- указывает он на хоры, -- там просвещаются?