Сколько раз я поправлял его на слове причащаются, -- он упорно говорит -- просвещаются.
Я объясняю ему, что это хоры, и он напоминает мне о моих рассказах из того времени, когда я был маленьким, долго смотрит туда, потом переводит глаза на меня, и я вижу, что он в это время гордится мною.
Становится как-то не по себе. Я чувствую себя мутным около него и ничтожным и хочу выйти из церкви.
V
В раннем детстве я был певчим в церковном хоре. Нас было человек пятнадцать малышей, -- все дети бедняков, воспитавшиеся на улице.
Улица и церковь. Они сначала страшно враждовали друг с другом, грязь, грубость, нищета улицы не вязались с чистотой, миром и благолепием церкви, -- а детская душа сама была похожа на храм, где пели серафимы. Помню, малопонятные слова молитв внушали мне благоговейный трепет; они имели свою душу, свой таинственный облик, и одни из них напоминали цветы, другие -- звезды, третьи были грозны, как молния.
Голос мой дрожал от прозрачных слез и невидимого порыва, окрылявшего сердце, когда я рядом с товарищами выводил молитвенный хоровой напев, или соло. Звуки, как птицы, летали под звонким куполом и исчезали за цветными стеклами, в полукружии рам.
Утро ли, вечер ли вспоминаю я, мне все представляется весна и ясный покой, точно из окон церкви, мне не открывались холода и ненастье. Но за нами, в хору стояли взрослые. Громыхали, как из пушек, басы с бычачьими глазами, вытаращенными от напряжения, с движущимися взад-вперед кадыками; заливались, поднимая головы и вытянув жилистые шеи, тенора.
И из их отверстых глоток вылетали вместе с словами молитв, обдавая нас, перегорелые винные пары, оскорблявшие и душившие запах ладана, теплого воска и аромат засохших цветов, тот таинственный аромат церкви, который как бы исходил от бледных, задумчивых ликов святых на иконах, от их одежд и приобщал к ним верующих.
Я особенно любил одну из икон: Христос, благословляющий детей. Он сидел на камне; руки его покоились на нежных детских головках, и Спаситель говорил стоящим вокруг взрослым: