-- Истинно говорю, кто обидит единого от малых сих, тот меня обидит.
Христос! Здесь же, в Твоем прибежище, не только обижали, но и истязали нас. За каждую ошибку в пении острый камертон вонзался до крови в наши головы и сухие руки регента рвали наши волоса и уши.
Взрослые отнимали у нас заработанные таким тяжким трудом гроши, чаще всего, чтобы пропить их, и при этом также колотили нас, уродуя не только детские головы, но и сердца.
Мы славили Тебя, Христос, своими свежими и чистыми голосами, а Ты допускал эти истязания и обиды, и дом Твой, светлый храм молитвы, превращался, мало-помалу, для нас в дом пытки и страдания.
А впоследствии, когда совсем раскрылись глаза наши, к этому прибавилось нечто, еще более страшное, и он стал домом обмана и лжи.
Он стал нам страшнее улицы, потому что на улице мы могли убежать от наших мучителей, а тут мы обязаны были все терпеть, как купленные рабы; и мы терпели. Но в глазах наших, с которых не сходили испуг и слезы, омрачалось и блекло очарование храма и затемнялись души наши, так рано познавшие горечь унижения и обиды, коварство и лицемерие.
VI
На паперти встречаюсь с некрасивой, простоволосой изможденной женщиной.
Она оставляет на каменных серых плитах корзину, с торчащей оттуда рыбой, зелеными овощами и хлебом, и торопливо входит в церковь и крестится на ходу. Развязав при помощи зубов платок, она достает две медные монеты: трешник и семишник, покупает на них свечу, ставит ее у плащаницы, падает на колени к подножью ее и долго не отнимает головы от покрытой сукном ступеньки.
Мальчик, несколько раз вопросительно глядевший на меня, теперь с укором останавливает на мне взгляд.