Три поэта участвуют в этом вечере. Три славных поэта, которым все еще не нашлось на родине не только соперников, но и настоящих преемников среди молодежи. В последние годы они редко появляются перед публикой, эти три старых белых лебедя, сумевших до конца своей жизни сохранить не только свою славу, но и трогательную взаимную дружбу, связывающую их с юности.
Двое из них уже приехали: они сидят в артистической комнате на диване, все еще стесняемые почтительным вниманием и любопытством присутствующих, несмотря на свою старость и привычку к этому. Молодежь, которую сила таланта всегда привлекает, как величайшая тайна, старается пробраться в эту комнату, чтобы взглянуть на знаменитостей, услышать их голоса, увидеть жесты.
На этот раз даже артистические светила не так притягивают, как эти старики. В них впиваются наивно жадными глазами, точно хотят в пергаментных, морщинистых лицах найти следы их творчества, всегда чудодейственного не только для толпы.
Их хорошо знают по портретам; но все же любопытные перешептываются, спрашивая друг друга:
-- Неужели этот маленький, с острым носом -- Миртов?
Его прямые волосы и борода белы и мягки, как ковыль. Ноги его окутаны старым клетчатым пледом; движения сухих, тонких рук до того легки, что прикосновение их должно быть едва ощутимо. Но приподнятая голова и слегка прищуренные маленькие глаза, вместе с этим острым носом, сообщают выражению его лица зоркую настороженность степной птицы. И стихи его, плавные и свободные, -- полеты птицы в степном приволье под глубоким небом.
Это языческое свойство до старости сохранило в нем улыбающуюся ясность; она освещает его седины, как солнце -- белый снег, под которым таятся зеленые побеги.
-- А тот, с большой палкой -- Лавинский?
-- Говорят, он много пил?
-- Да, полагаю, немало нужно, чтобы налить этот монумент...