-- Это, однако, не помешало ему написать свои огненные песни о городе.
-- Естественно: спирт -- горючий материал.
Но эта легкомысленная острота вызвала негодование всех других. Остряк был пристыжен.
Опершись на палку подбородком, Лавинский грузно сидел, тяжело дыша, но не выпуская изо рта янтарного мундштука, с дымящейся папироской, изредка обмениваясь короткими словами с старым товарищем. У него была одышка, и порою, чтобы перевести дыхание, он поднимал крупную голову и привычным жестом поправлял редкие волосы, похожие на выцветшую после долгой зимы траву. Ему приходилось прятать больные глаза от электрического света, и, поднимая их, он делал над клочковатыми, насупленными бровями козырек своей большой широкой рукою.
Кроме них в артистической комнате еще несколько человек участвующих.
Белые платья; черные фраки; студенческие мундиры распорядителей. Среди комнаты стол, беспорядочно уставленный винами, фруктами, холодными закусками: угощение для артистов. Распорядители с преувеличенным усердием приглашают к нему присутствующих; они озабоченно суетятся, волнуются, укоряют друг друга, исчезают и появляются снова, и гурьбой бросаются навстречу знаменитости, запоздавшей к началу.
С шелестом шелка, с ароматом духов и пудры неприятно сливается запах меха, впитавшего в себя едкую осеннюю сырость: вошла известная оперная певица. Она, не глядя, опускает роскошную голубоватую ротонду с мехом черно-бурой лисицы на протянутые, как для объятий, руки красивого студента-распорядителя, и остается в сверкающем белом платье, по которому зеленоватый электрический свет стекает холодными струйками, замирая в небрежно приколотых на белом пышных, живых орхидеях, коварными огоньками вспыхивая в драгоценных каменьях.
В сдержанный, беспорядочный говор впиваются вкрадчивые звуки настраиваемой скрипки, и то отрывистые, то тягучие стоны виолончели; косматая голова музыканта наклонились к ней: точно доктор выслушивает больного.
Звуки и голоса путаются, чужие друг другу, в то время как гул огромной толпы доносится из зрительной залы.
Артист, с напряженной значительностью в лице, почти величием, сквозь которое ясна тусклая, нищенская беспомощность его души, на негнущихся ногах шагает взад и вперед, бормоча про себя стихотворение, которым он освежил свой эстрадный репертуар ради этого торжественного вечера.