Снова отворяется дверь, и входит третий поэт, весь высохший, тонкий, но все еще прямо держащийся старик, с сухими чертами худощавого, несколько аскетического лица, которое удлиняет острая, жидкая, седая бородка.
-- Вот и он, -- с улыбкой указывает Лавинскому Миртов.
Это -- Сталь. Он напоминает белую восковую свечу. И, как пламя в свече, его печальные стихи идут к его внешности. Лавинский издали протягивает ему руку с большими пальцами, обкуренными, как его янтарный мундштук, который он не выпускал изо рта.
-- Сюда, сюда, -- зовет он ворчливо товарища.
Студенты бережно снимают с наиболее любимого молодежью поэта старую енотовую шубу, и он идет к своим товарищам, улыбаясь на приветствия и кивая на ходу головой; пожимает им руки и опускается против них на услужливо подставленное кресло, и добродушно жалуется грибоедовским стихом:
-- Мне это не под силу. Когда-нибудь я с бала, да в могилу. Кончено. Последний раз участвую.
-- Я и нынче не хотел ехать, да неловко.
-- И я, -- присоединяется Миртов.
Но оба товарища насмешливо машут на него руками.
-- Ну, что ты? Ты у нас попрыгун.