-- Вон, посмотрите, старый генерал, -- понизив голос, указала она на ковылявшую впереди сухопарую, подтянувшуюся фигуру с палкой в гуттаперчевом наконечнике. -- Он, видно, целую зиму сидел и натирал себе ноги разными мазями, а нынче выполз на солнце. Всегда в такой день встретишь старого генерала. Вы заметили?
-- Опять "вы"! В парке я потребую штраф.
-- Ну, "ты". Я уж много раз проштрафилась.
-- Тем лучше. Оптом.
-- Только не в парке, а у вас нынче...
-- Что же ты, сама говоришь, а отворачиваешься от меня. А?
-- Мне неловко.
-- Чего?
-- Что я... я так ужасно люблю вас... -- выговорила она дрожащим от волнения голосом, и когда вдруг подняла на него глаза, лицо ее все пылало и на ресницах были слезы. Порывисто выхватив из муфточки платок, она отвернулась.
Он не нашелся ничего ответить, а только опустил свою руку в ее муфту и, поймав вместе с кусочком вылезшей ваты теплые, нежные пальчики, пожал их и почему-то вздохнул. Лицо его стало задумчивым и даже опечаленным. Он знал это и подумал про себя: верно, как у Гамлета перед "быть или не быть".