Так.
Еще раз я прочел то же самое. Больше разобрать ничего было нельзя. Даже пропущенных слов нельзя было восстановить: вместо них стояли только какие-то черточки и точки. Но последнее было и неважно для меня.
И этого достаточно вполне, чтобы уличить ее, да и неразобранные мною слова, по-видимому, неважны. Там, где чувства с особенной силой передавались ее руке, слова писались с большим нажимом и вырисовывались очень четко, со всеми особенностями ее почерка.
Что написанные строки принадлежали ей, у меня не оставалось ни малейшего сомнения... Был момент, -- именно перед тем, как я второй раз перечитал эти слова, -- когда я бы, кажется, отдал отрубить руку за то, чтобы это был не ее почерк.
Ее. Ее.
Тут не могло быть ошибки. И все другие подтверждения, как, например, то, что бювар этот, где я так случайно нашел этот документ -- ее, и никто не смеет его коснуться. Или это злоупотребление многоточиями, так хорошо мне знакомое по ее письмам, -- все это было ничто перед особенностью ее почерка.
Может быть, письмо написано ею до брака? Но бювар подарил ей я, подарил чуть ли не через год после нашей свадьбы.
Значит, она меня обманывала с ним! Обманывала подло, низко, предательски. Клялась со слезами и обманывала. Целовала меня и обманывала. Как Иуда!
Негодование и бешенство до того залили всего меня, что ногти вонзились в ладони. Теперь, когда все было так страшно-несомненно, я почти испугался, что могла быть ошибка. Ведь правда оттого не могла бы измениться и также не могла измениться она сама. Она бы все-таки продолжала обманывать меня. Да обманывает и теперь.
Вот сейчас ее нет дома. Кто поручится, что она не с ним? Наверное с ним. Недаром она сегодня одевалась так тщательно.