-- Да, да, -- отвечает Леклерк полу-сердито, полу-печально. -- Я говорил о вас; император чертовски расположен в вашу пользу. Войдите, если хотите; вы сами можете судить об этом.
-- Я это знал наперед, -- вскричал Бурьень и с некоторою уверенностью входит в комнату императора.
При виде его, Наполеон замер на месте от удивления и негодования, и даже не мог произнести ни слова. Бурьень, истолковывая в свою пользу различные чувства, выражающиеся на его лице, бросился к его ногам, умоляя о прощении и припоминая об их детстве. Император, не переставая осыпать его упреками, выслушал его, пожал ему руку и поднял его.
-- Перестань, Бурьень, перестань! Да, я прощаю тебя, я забываю все и из уважения к твоей жене, к твоему семейству, которых я люблю и уважаю, я готов для тебя сделать еще что-нибудь, но не могу оставить тебя при себе: отныне это невозможно; я дам тебе должность, но предупреждаю тебя (и Наполеон произнес эти слова с расстановкою), что ты должен вести себя так, чтоб я не слыхал о тебе ничего дурного, в противном же случае... Теперь Бурьень, оставь меня! Мы не должны быть вместе. Меня для тебя не существует!.. Дюрок объявит тебе мою волю, и ты скоро получишь приказание от Талейрана... Ну, прощай же, ступай!
Через две недели бывший тайный секретарь был назначен консулом в Гамбург с титулом полномочного министра.
Деревянные ноги и костыли
Как-то раз, во время заграничного путешествии Наполеон и Жозефина посетили Майнц. Им посоветовали осмотреть загородный домик курфюрста, называемый "Фаворит", на о. Кен.
Погуляв по острову, Наполеон и Жозефина сели завтракать и тут случайно разговорились с одной бедной старушкой, которая сидела у дверей маленькой хижины. Наполеон заинтересовался ею и знаком, подозвал ее к столу.
-- Слушай, добрая старушка, -- сказал Наполеон, -- на твоем домике крыша никуда не годится. Отчего ты не починишь ее?
Старуха не знала в лицо императора, приняла, его за обыкновенного путешественника и добродушно разговорилась с ним.