-- Теперь -- да, государь; мне приятно доложить вашему величеству, что я собственноручно выбил из строя четыре пушки, и что только воспоминание об этом заставляет меня позабыть, что и они меня порядочно изуродовали.
Растроганный Наполеон пожал руку солдату и сказал:
-- Если ты выздоровеешь, мой храбрец, так тебе место в доме инвалидов или пенсион.
-- Благодарю, государь, но кровопускание было так обильно, что я не воспользуюсь вашей милостью. Что же касается до пенсиона, то полагаю, что я последний раз на карауле, и потому-то, пользуясь остающимися силами, кричу: -- "Да здравствует император!"
Недалеко от этого рва Наполеон, заметил молодого карабинерного капрала, который был еще жив, несмотря на то, что пуля раздробила ему голову, жар и пыл почти тотчас же остановили кровь, а потому мозг остался невредим, и этот унтер-офицер мог надеяться пережить свою рану. Наполеон поспешно сошел с лошади, пощупал у него пульс, своим платком прочистил ему ноздри, забитые землею, и влил ему в рот несколько капель водки. Раненый открыл глаза и сначала не обратил никакого внимания на оказанное ему человеколюбие, но потом пристально взглянул на императора и узнал его; глаза его наполнились слезами, и он порывисто пробормотал:
-- О, государь, как сладко умереть таким образом!.. -- И он старался схватить руку Наполеона, который поддерживал ему голову. -- Но спешите: другие дожидаются, а со мной кончено!
Храбрый карабинер так и умер на руках императора.
Наполеон, не сказав ни слова, сел на лошадь и возвратился к войску, которое начинало выступать для преследования отступавшего неприятеля. Вдруг он видит, что прямо на него идет солдат в довольно странном костюме: голова его была увязана полотенцем, почему походила на чалмы гвардейских мамелюков; на плечах был богато вышитый доломан, снятый с какого-нибудь австрийского офицера, а панталоны его были из грубого холста, как у гвардейских офицеров.
-- Что это за маскарад? -- спросил Наполеон, нахмурив брови и останавливая лошадь.
-- Ваше величество, -- сказал солдат, -- вот и я опять!