-- Позвольте, генерал, -- сказал ему губернатор, -- прежде всего поблагодарить вас за то, что вам угодно было принять меня в это время...
-- Послушайте, сударь, -- прервал его нетерпеливо Наполеон, -- да не будет между нами ни лицемерства, ни политической лжи, что было бы смешно... Мы будем откровенны и прямо приступим к цели.
Сказавши эти слова, он сделал жест рукою, которым запрещал гофмаршалу и Лас-Казасу идти за ним, а сам вошел в столовую. Там между ним и губернатором был шумный разговор. Выведенный из терпения неприличным обхождением, безнаказанною злобою и нелепыми клеветами, Наполеон изъяснялся прямо и, уже не щадя ничего, сказал:
-- Отныне, сударь, самый скверный поступок английских министров не заключается в том, что они послали меня сюда, а в том, что они меня с связанными руками и ногами предали вам. Я жаловался на адмирала, вашего предместника, но я был виноват, потому что у него было по крайней мере сердце, а у вас его нет! Вы делаете все, чем только можно обесчестить вашу нацию... Подумайте о том, -- прибавил он, простирая руку и угрожая ему указательным пальцем, -- что имя ваше будет вечною укоризною... Я также жаловался на то, что ко мне приставили тюремщика, но и это неправда, потому что вы не тюремщик, а палач... Вот все, что я хотел вам сказать, и теперь, сударь, прошу вас оставить меня в покое.
После этого он поспешно обернулся спиною к губернатору и вошел в свою спальню, сильно захлопнувши за собою дверь.
Гудзон-Лов удалился в большой досаде и только сказал майору Гаррекеру, ожидавшему его, что генерал Бонапарта вовсе не джентльмен.
Наполеон не выходил целый день, никого не принимал и обедал один. Вечером, в то время, как Маршанд пришел его раздевать, он сказал ему трогательно:
-- Ты некогда говорил мне, что любишь изучать людей. Если б ты мог слышать то, что утром наговорил мне губернатор, так ты понял бы, до чего может дойти человеческое терпение и все то, что сердце может принять в себя унизительного. При всем том меня утешает одно обстоятельство, что со временем его соотечественники принуждены будут отдать мне справедливость. Но, послушай, взгляни на стол.
Маршанд подошел к столу, на который Наполеон поставил принесенную ему накануне капитаном Поплетоном шахматную доску, и на ящике из черного дерева увидел следующие слова, выложенные слоновою костью:
"Знаменитому пленнику на острове св. Елены признательная фамилия Эльфингстон".