"Покайтесь" -- заповедь собирания (полнее выраженная в заповеди -- "шедше, научите, крестяще", т.е. очищая покаянием) была направлена против эгоистической заповеди разъединения... Покаяться -- значит признать, что не Бог создал нас ограниченными и смертными, т. е. умерщвляющими себя и других ("Бог смерти не создал", -- говорится в Писании), что задача наша -- объединение, объединение для возвращения жизни умерщвленным. Таков великий результат самообвинения на место Богооб-винения; самообвинение, или покаяние, обращает весь род человеческий в орудие Бога для возвращения жизни умершим, или умерщвленным.

Итак, если православие есть долг, т. е. дело, всеобщего воскрешения, для осуществления коего требуется управление всеми силами природы, всем безграничным мирозданием, если на службу этому делу требуется весь род человеческий, все отрасли знания, если православие ни знанию, ни делу разумных существ -- как орудий всеведущего и всемогущего Существа -- никаких границ не полагает, то что же может быть вне православия и какое, более широкое, определение может быть дано православию?!.. И понятно, что православие, требующее объединения всех без исключения в деле безграничном, -- не может не считать все нынешние системы нравственности недостаточными, но, однако, не отрицает их. Высочайшая же нравственность выражена не в Нагорной проповеди, как думают многие, а в заповеди собирания: "шедше, научите все языки" во имя Триединого Бога, Который есть образец совершеннейшего общества и в Котором единство не есть иго, не гнет, не стеснение, самостоятельность же личностей не ведет к розни. Все зло, от которого мы страдаем, заключается в отделении разума от веры, если понимать веру как дело, как осуществление чаемого ("чаю воскресения мертвых", Послание к Евр. XI: 1). Всякая церковь есть школа оглашения, т. е. научения, и храм крещения, понимая под крещением, согласно с катехизисом, все таинства. Крещение же есть очищение или искупление от греха как причины смерти, т. е. оно есть возвращение жизни безгрешной и потому бессмертной. И наука есть учение о смерти и жизни, ибо она открывает, что вся Вселенная состоит из тех атомов и молекул, на которые разлагается всякое умирающее существо и из коих слагается всякое живое. Искусство же состоит в умении все разложенное вновь сложить и оживить, а не творить лишь подобие живого. Тогда, т. е. когда мы будем обладать этим уменьем, тогда разложение не будет уже иметь власти над людьми.

Необходимо, однако, заметить, что все здесь написанное, как и все изложенное в книге "Философия общего дела" есть лишь вопросы, как это видно уже из того, что вся эта книга названа автором запискою от неученых к ученым, и первые статьи ее озаглавлены так: "Вопрос о братстве, или родстве, о причинах небратского, неродственного, т. е. нежирного, состояния жира и о средствах к восстановлению родства". С этим вопросом мы, неученые, и обращаемся прежде всего к нашим ученым иерархам, к архипастырям и пастырям, -- строителям тайн нашего спасения, обращаемся с вопросом: всегда ли строение нашего спасения останется для нас тайною, навсегда ли мы будем устранены от участия в этом строении, навсегда ли должны остаться в неведении, как оно, наше спасение строится, т. е. навсегда ли мы должны остаться в положении несмысленных младенцев, неспособных быть совершенными, как Отец Наш Небесный совершен? Но если это так, то как такое понимание согласовать с милосердием Божиим и с учением нашего Спасителя, Который, по слову апостола, "хощет всеж в разу ж истины прийти", Который "поставил одних апостолами, других пророками, иных евангелистами, иных пастырями и учителями", чтобы все мы пришли "в меру полного возраста Христова, дабы мы не были более младенцами" (Ефес. IV: 11-14)?

Автор книги "Философия общего дела" не признает за собою права или свободы иметь свое убеждение без обязанности исследовать причины разномыслия, без принятия на себя долга познавания; он находит, что наше собственное убеждение, несогласное с убеждениями других, наших присных, в среде коих мы живем, возбуждающее в нас сожнение в справедливости их убеждений, не дает еще нам права на разномыслие, а возлагает на нас обязанность исследовать причины разномыслия, возлагает долг познавания в видах устранения разномыслия, при котором не может быть и любви. И такое сомнение, ведущее к исследованию, к познанию, будет лишь законным побуждением к достижению истины, т. е. разума истины; такое сомнение подобно сомнению св. ал. Фомы, который не радовался, когда усомнился в воскресении Христа: сомнение апостола происходило от величайшей скорби и от непреодолимого желания видеть Воскресшего, для осуществления чего ал. Фома не остановился бы ни пред какими трудностями. Сомнение в справедливости убеждений наших присных, сомнение, не обращающееся в торжествующее убеждение, так как расходится с убеждениями всех других, а возбуждающее великую скорбь и непреоборимо побуждающее все к новым и новым исследованиям в видах достижения разума истины, что и объединит всех в единомыслии, в едином чувстве, во взаимной любви, -- такое сомнение есть не только законное, но и святое сомнение. И автор книги "Философия общего дела", излагая учение о воскрешении, не выдает этого учения за что-либо непререкаемое; все им излагаемое есть лишь вопросы, обращаемые прежде всего к ученым духовным и светским, гражданским и военным, как руководителям в знании, а затем и ко всем живущим. Все это лишь приглашение к исследованию, к изучению, к познаванию для разрешения вопросов, которые каждый себе задает и без разрешения которых жизнь становится смутна, тяжка, потому что кажется бесцельною и бессмысленною. Но и задавая лишь вопросы, надлежит их обосновать, ибо хорошо поставленный, т. е. хорошо обоснованный вопрос есть уже, как справедливо говорят, половина ответа. Все содержание книги "Философия общего дела" и есть попытка обосновать те вопросы, которыми, повторяем, задается каждый; никто не может остаться им чужд; совершенное игнорирование этих вопросов нашим церковным, гражданским и военным управлением и привело к отчуждению всей, можно сказать, интеллигенции от церкви, привело к тому, что к религии перестали относиться серьезно, привело и к тому всеобщему расстройству, в котором ныне находится наше отечество.

23 января 1907, No 7

Милостивый государь

господин Редактор!

По поручению Его Преосвященства, Преосвященнейшего Димитрия, имею честь просить Вас напечатать на первой странице "Семиреченских областных ведомостей" настоящее письмо, во избежание могущих возникнуть недоразумений по поводу напечатанной в No 6 "Семир<еченских> обл<астных> вед<омостей>" статьи под заглавием "Чтения в покоях Преосвященнейшего Димитрия, епископа Туркестанского и Ташкентского".

Напечатанная статья не есть изложение тех чтений, которые были предложены в покоях Его Преосвященства, а только личное мнение г. Н. П-на по поводу прочитанного, -- мнение, от начала до конца не имеющее ничего общего с православным учением о воскресении мертвых.

Видимо, статья, помещенная в No 6 "Семир<еченских> обл<астных> ведомостей", возникла после прочтения в покоях Его Преосвященства двух статей из книги Н. Ф. Федорова "Философия общего дела" -- о Разоружении и Самодержавии, где автор, между прочим, останавливается на "долге воскрешения предков". Так как выражение "долг воскрешения предков" не выяснено в означенных статьях, то возник обмен мнений между присутствующими, причем было высказано православное учение о воскресении мертвых, с которым учение о "воскрешении предков" не находится в соответствии, насколько можно заключить из прочитанного.