-----

Федоров, употребляя формы и термины православия и самодержавия, поступал к<а>к великий -- желая объединить всех и все, он не порывал ни с православием, ни с самодержавием.

Черногубов говор<ил>, что разошелся с Кожевниковым после [того], к<а>к тот издал книгу Федорова (он сделал из него православного, каким Федоров никогда не был). Ник. Фед. не был теистом... Никаких записей он после себя не оставил -- кроме переписки125. Писал он иногда на клочках бумаг, это были коротенькие фразы или без сказуемого, или без существительного -- ему, Федорову, только понятные... Говорил же он горячо, все его существо говорило с ним... Никогда его не видели с беллетристической книжкой, никогда он не читал и стихов и не любил их.

Кожевников, говорит Черногубов, скупой, потратил 1000 целковых на 1-ю книгу Федорова, а вторая уж 2-50 стоит -- значит, давай обратно -- а письма, говорит, я думаю, он даст и сначала в журнале напечатать.

Ну ты слишком знаешь Кожевникова, чтобы писать мне тебе со слов Черногубова.

О Соловьеве Вл. говорил -- это был талантливый приват-доц<ент> М<осковского> у<ниверситета> -- каким теперь многие, многие могут быть, успех его не от его философии, а всецело сложился благодаря физико-поэтической стороне -- Соловьев кокетничал со всеми и всем... он снимался всегда красивым, делал красивую прическу, делал красивые усы и бороду... Ходил в длинном черном сюртуке, был очень изящный -- главным образом пользовался успехом у дам -- у него не было ни учеников, ни просто женщин-поклонниц, у него только Магдалины, напр<имер>, такие, к<а>к Толстая, Дурново, Хитрово126 -- все в жизни перепробовали, ничего не осталось и приняли последнюю позу сидеть у ног прелестного молодого учителя -- к<а>к теперь Елизавете не к лицу жемчуг, бриллианты и балы и она надела старое одеяние и деревянный крестик...127 Соловьев -- не философ, это поэт... Он знал наизусть всех поэтов и всегда их цитировал... обильно пересыпал свою речь "крепкими выражениями" -- за что дамы особенно его любили... Однажды я, говорит Черногубов, поехал к Фету, чтоб взять переписку из стола Соловьева с Фетом -- Соловьев дал ключ, это спустя 7 лет после смерти Фета... Открываю стол и о, изумление! целая груда женских писем к Соловьеву и пахнуло запахом, к<аж из парфюмерного магазина.

-----

Если б Соловьева остричь, снять бороду и усы, надеть короткие брючки, к<ак> у Федорова, и посадить на Малой Царицынской где-нибудь -- то Соловьев бы лопнул и от него не философ, а остался бы только приват~доц<ент> М<осковского> у<ниверситета>.

-----

Судьба подшутила над ним все же... Когда он умер, его остригли, обрезали усы -- у него отвратительные негритянские губы -- ну уж тут не от него зависело.