Рауль сидел под сильным караулом, и от него было отобрано всякое оружие, а также и все, что могло бы ему послужить к самоубийству.
— Бедняга! — пожалел его Куф. — Ему не миновать виселицы! И зачем лишать его возможности самому с собой покончить? По крайней мере, мы были бы избавлены от этой тягостной обязанности.
— Я думаю, капитан, что его повесят на его собственном люгере, если нам удастся его захватить.
— Вы правы, Гриффин. Если нам удастся его найти!
Затем офицеры и оба итальянских гостя перешли в свою каюту, и тут капитан вспомнил еще об одном не допрошенном пленнике, четвертом из пассажиров в лодке Рауля, и велел его привести.
Итуэль Больт, видя, что общее внимание сосредоточено на Джите, надеялся остаться незамеченным и забытым и с этой целью украдкой снова забрался в свою лодку, где и притаился на дне, притворяясь спящим и рассчитывая улизнуть за борт, как только стемнеет, если фрегат не удалится от берега. Но его нашли, подняли и повели к капитану.
Рискуя попасться на глаза своим старым врагам, Итуэль отправился с Раулем в Неаполитанский залив, принял все от него зависящие меры предосторожности, гарантирующие его неузнаваемость: поверх его рыжих длинных и жестких волос Рауль, искусный в переодевании, напялил ему черный кудрявый парик и даже подкрасил его бакенбарды и брови; к тому же самый костюм сильно изменил его наружность.
В ожидании четвертого пленника капитан говорил Гриффину:
— Наверное, это какой-нибудь бедняга матрос из экипажа «Блуждающей Искры», и было бы жестоко подвергать его строгому наказанию за его обязательное послушание своему командиру. Мы отошлем его как простого французского пленника в Англию при первой возможности.
В эту минуту ввели Итуэля. Прекрасно понимая все, что говорилось по-английски, Итуэль чувствовал холодный пот при одной мысли о том, что его будут спрашивать на французском языке, предполагая в нем француза; единственный для себя выход он видел в том, чтоб притвориться немым.