-- Боюсь что я здорово помял вас, -- сказал Равенель. -- Надеюсь, что все кости целы. Сейчас я пойду к шерифу. Тем временем вы напишите крупными буквами ваше извинение и выставьте его в витрине на то место, где стоял портрет. Через несколько минут я вернусь.
Равенель оделся, поднял с пола любимую тросточку и направился к шерифу.
В ответ на его заявление о происшествии, только что имевшем место, галантный кентуккиец рассыпался в уверениях своего глубокого уважения к капитану Энди Хоуксу, к его супруге и к их талантливой дочери. Он обещал проследить за тем, чтобы письменное извинение было вывешено в окне негодяя и красовалось там до отплытия из города "Цветка Хлопка".
Распрощавшись с шерифом, Равенель -- все той же элегантной и легкой походкой -- пошел вдоль залитой солнцем сонной улицы, по направлению к пристани.
К вечеру весть о новом подвиге Равенеля разнеслась не только по сонному городу, но также вверх и вниз по реке, на расстояние в десять миль по крайней мере. Театр, дела которого и без того шли отлично, стал чрезвычайно популярен, а Равенель превратился в личность просто легендарную. Имя его было на устах у всех.
Решив, что это удобный момент для начала дипломатических переговоров, Магнолия пришла к матери.
-- Ты не позволяешь мне разговаривать с ним. Я не намерена больше терпеть это. Ты обращаешься с ним как с преступником.
-- А кто же он по-твоему?
-- Он.
Последовал длинный патетический монолог, пестревший словами: герой, джентльмен, чудесный, достойный, благородный, доблестный.