-- Я тоже ужасно устала. Ну и денек! Спокойной ночи!
-- Спокойной ночи!
-- Я оставлю дверь открытой. Если вам понадобится что-нибудь, позовите меня.
Девять часов. Десять. Пронзительный гудок какого-то парохода. Звяканье якорной цепи. Громкий плеск воды. Тихий плеск. Тишина. Черный бархат. Ночь. Река. Театр. И все такое родное.
Глава девятнадцатая
Десятое письмо Ким Равенель к матери было написано в очень решительном тоне. Попало оно к Магнолии в мае, когда "Цветок Хлопка" давал представление в Лулу на Миссисипи. С того места, где причалил плавучий театр, ничего похожего на город не было видно. Лулу на Миссисипи было сырым, грязным местечком, воздух которого буквально серел от мух. Негры спасались от жары в тени своих хижин. Большие белые цветы, сверкавшие в темно-зеленых ветвях, наполняли воздух волшебным ароматом, а пурпурные -- высовывали прохожим свои желтые языки.
Магнолия сидела на нижней палубе, устроенной наподобие веранды, наполовину в тени, наполовину на солнце, и наслаждалась влажным зноем. Маленькие черточки, появившиеся в Нью-Йорке около ее глаз и рта, исчезли под благотворным влиянием южного воздуха. И она снова приобрела утраченное было сходство с прелестным белым цветком, название которого носила, снова стала -- хотя лепестки ее поникли и поблекли -- прежней Магнолией.
Приведя в порядок свою комнату, Элли появилась на палубе. Она была в легком утреннем нежно-розовом капоте из легкой бумажной ткани и в шелковом с кружевами чепце. Морщинистая старушка производила в этом виде странное комическое впечатление.
-- Удивительно, как вы можете сидеть на таком солнцепеке, вы рискуете получить солнечный удар. Что вы -- ящерица или кошка? Смотрите, заболеете!
Оторвавшись от письма, которое она читала, Магнолия лениво потянулась.