В этой рухляди она любила иной раз копаться и ничего не уничтожала. Через много лет Дирк, застав ее за этим занятием, говорил:
-- Снова здесь, мать, сухие цветы! Если бы случился пожар, ты бы, верно, прежде всего кинулась спасать этот ящик, а, мать? А ведь он весь вместе с содержимым не стоит и двух центов.
-- А может быть, и стоит, -- ответила Селина медленно и задумчиво, держа в руке детский рисунок на грубой оберточной бумаге. -- Ведь имеют же, я думаю, какую-нибудь денежную ценность ранние рисунки-подлинники, скажем, Родена.
-- Родена! Да разве у тебя...
-- Нет, но вот рисунок Пуля. Ральфа Пуля, подписанный им. На прошлой неделе на выставке в Нью-Йорке один из его набросков -- неоконченный -- был продан за тысячу...
-- О да, знаю. Но все остальное тут у тебя -- такая дребедень. Для чего ее держать, не понимаю. Здесь даже ничего красивого нет.
-- Красивого! -- сказала Селина, захлопывая крышку старого сундука -- Ах, Дирк, Дирк. Ты понятия не имеешь, что такое красота. И никогда этого, видно, не узнаешь.
Глава тринадцатая
Если то, что называют туманными словами "магнетизм", "изысканность", "привлекательность", "обаятельность", можно считать козырями в игре, называемой жизнью, то Дирк де Ионг был счастливый малый, и жизнь многое обещала ему впереди. Он, несомненно, обладал указанными качествами. О нем говорили, что ему все легко дается. Он и сам это иногда говорил, но не хвастаясь, а скорее смущенно.
Вообще он не был разговорчив, и в этом, быть может, и заключалось главное его очарование. Он так хорошо умел слушать. Был так спокоен всегда, и, когда другие говорили, его красивая голова склонялась к собеседнику с таким вежливым вниманием.