-- Тогда не придет ли она в контору в половине пятого?
-- Да, это она может, но не лучше ли ему прийти в студию, где он увидит ее работы, различные рисунки -- масло или карандаш -- или белое и черное. Теперь она больше работает карандашом.
Все это было записано секретарем Дирка на доске у стола Дирка. Последний нетерпеливо швырнул окурок в пепельницу, бормоча: "Одна из проклятых артисток с настроением, которые пытаются стать великими" -- и сам взял телефонную трубку.
-- Соедините, мисс Роллингс, я поговорю с ней сам.
-- Алло, мисс, гм, О'Мара! Это говорит мистер де Ионг. Я предпочитаю, чтобы вы ко мне пришли, и мы поговорим с вами здесь, в конторе.
-- Что ж, если вы этого непременно желаете... Я полагала, что приход ваш в студию сберег бы время нам обоим. Я буду у вас в половине пятого.
Голос был низкий, медленный, словно ленивый, восхитительный голос. В нем была такая тишина, такое безмятежное спокойствие.
-- Отлично, в половине пятого, -- сказал Дирк отрывисто. Повесил трубку на крючок. Так и надо с ними обращаться. Ох уж эти мне сорокалетние бабы с растрепанными волосами и пачкой рисунков под мышкой.
"Баба лет сорока, с растрепанной головой и пачкой рисунков под мышкой" появилась, и о ней было доложено ровно в половине пятого. Дирк заставил ее подождать пять минут в первой комнате, так как раздражение против нее еще не улеглось. Итак, в тридцать пять минут пятого в его кабинет вошла... высокая тоненькая девушка в изящном жакетике, в обшитом мехом платье, в черной шляпке, в одно и то же время такой смелой и такой простенькой, что даже представитель мужской половины рода человеческого не мог не признать сразу же ее французского происхождения.
И никакой папки с рисунками под мышкой у посетительницы не было.