-- Какие смешные ты говоришь вещи! Точно я не учусь уже в школе.
-- Нет, я имею в виду другую школу. Большую -- для взрослых.
Он совсем проснулся и с интересом разглядывал все вокруг. Толчея людей, лошадей, экипажей... Все это стекалось сюда в Чикаго как с севера, с немецких ферм, так и с голландских ферм на юго-западе, откуда приехали и они с матерью: фрукты и овощи -- тонны их, урожай многих акров огородной земли.
Целая армия, привезшая пищу для огромного города с его миллионным населением.
В Селине проснулась маленькая гордость -- сознание своего достоинства, когда эти мысли промелькнули в ее голове. Она пробиралась к местечку, которое наметила себе заранее. Со времени первой поездки с Первусом в Чикаго, после их свадьбы, она была здесь не более десяти-двенадцати раз, но она все рассмотрела и запомнила.
Место, которое ей хотелось занять, было недалеко от угла Прери-стрит, внутри двойного ряда телег, выстроившихся вдоль центральной дороги к Сенному рынку. Здесь разносчики зелени и оптовики-торговцы легко могли добраться до повозки. Здесь можно было продать товар с большей выгодой. Это было как раз напротив ресторана и гостиницы Криса Спенкнебеля, который знал ее, знал Первуса и даже его отца в течение многих лет: в случае нужды она может рассчитывать на его помощь ей и мальчику.
Последний казался теперь очень возбужденным: огни, люди, лошади, гул разговоров, смех, звон посуды из ресторанов поражали его, привыкшего к тишине полей, он невольно прижался ближе к матери.
На углах улиц, освещенных ярче, продавали на лотках шоколад, сигары, пуговицы, подтяжки, шнурки для ботинок, разные патентованные изобретения. Это походило на ярмарку. Свечи фонарей скользили по загорелым лицам и их теням, придавая зловещий вид, выделяя белки глаз, делая усы еще чернее и фантастически увеличивая плечи. Там играли в карты посреди улицы, здесь -- две девицы смеялись и болтали с полисменом.
-- Тут хорошее место, мать. Вот сюда. Здесь есть собака у повозки точь-в-точь, как наш Пом.
Пом, услыхав свое имя, поднялся, взглянул в лицо Дирку, завилял хвостом и залаял. Ночная жизнь на рынке не была новостью для Пома, но всегда одинаково его возбуждала. Он часто оставался стеречь повозку, пока Первус отлучался по делам или поесть. Он стоял на страже и готов был зарычать, как только кто пальцем коснется редиски Первуса.