Тлевшее в девушке пламя ненависти прорвалось наружу и ярко заполыхало.
-- Из-за нее! Вечно орет на меня. Все они цыкают и орут на меня. Не успею прийти с работы, как они на меня накидываются. Что ни делаю -- все плохо! Со света они меня сживают, со света сжи-ва-а-а...
Она неудержимо зарыдала. Мать разразилась потоком слов на своем непонятном наречии и схватила Дженни за локоть. Дженни с силой вырвалась.
-- Да, да, ты!
По щекам градом катились слезы. Дженни не утирала их. У этих Дженни, столь склонных к слезам, обычно отсутствовало орудие для их осушения. Эмма Бартон не сказала: "Не плачьте, Дженни". Не сводя глаз с девушки, она выдвинула правый ящик стола и, взяв из аккуратненькой стопочки носовых платков самый верхний, встряхнула его, развернула и молча протянула Дженни, Так же безмолвно Дженни взяла его, протерла глаза, высморкалась и вытерла лицо. Сердце тысяч таких Дженни завоевала Эмма Бартон с помощью тысяч таких платочков, извлеченных в нужный момент из правого ящика стола.
-- Итак, миссис Кромек, что за нелады между вами и Дженни? Почему вы с ней не можете ужиться?
Миссис Кромек стала в позу и приступила к изложению своей жалобы. Она говорила сразу на двух языках, но в общем довольно понятно и весьма красочно. Дженни -- дрянь, ничтожество и к тому же гордячка. В доме для нее недостаточно чисто. Вечно она моется. По вечерам изводит столько горячей воды, что взбеситься можно. А вдобавок с жильцами держит себя дерзко и нахально.
-- Понимаю, понимаю, -- подбадривала Эмма Бартон, когда обличительная речь на секунду прерывалась. Дженни круглыми от ненависти глазами пожирала свою обвинительницу, прикрыв лицо платком. Наконец, когда поток яда начал ослабевать и готовился, по-видимому, совсем иссякнуть, судья Бартон с любезнейшей улыбкой обратилась к злоязычной даме:
-- Теперь я отлично все поняла. Подождите, пожалуйста, с минуту здесь, миссис Кромек. Пойдемте, Дженни!
Она кивнула Лотти. Все трое исчезли в маленьком частном кабинете судьи.