Зато говорили их глаза. Иногда Джесси нежно дотрагивался до пера, свисавшего с ее маленькой шляпы. Усаживая девушку в седло, он, может быть, держался при прощании чуть-чуть ближе к пони, чем следовало бы, принимая во внимание нрав лошадки. Но этим все и ограничивалось. Юноша был слишком подавлен сознанием различия в их общественном положении; она была стянута железными обручами воспитания.
-- Я записался в добровольцы, -- сказал он ей через неделю после взятия форта Сэмтер.
-- Разумеется, -- как в тумане сказала Шарлотта; затем, вдруг поняв, она пролепетала: -- Когда? Когда?..
Он понял ее:
-- Сейчас же, полагаю. Мне сказали -- немедленно.
Без слов смотрела она на Джесси.
-- Шарлотта, если бы вы... если бы ваши отец и мать... Я хотел бы поговорить с ними о нас... обо мне...
-- О нет, нет! Прошу вас. Я боюсь! Боюсь!
Наступило долгое молчание. Дик рассеянно ковырял сухой веткой землю и листья у ствола упавшего дерева, на котором они сидели, как тысячи и тысячи несчастных влюбленных до него ковыряли в отчаянии старушку землю, или пронзали вилкой безответную скатерть, или копали палкой песок, или ввинчивали в траву острие зонтика, или чертили странные узоры на дорожках...
Наконец он снова заговорил: