-- Я гораздо старше тебя. Конечно, он не делал мне предложения, да, пожалуй, никогда и не сделает. Я хочу сказать, он не прижимал руку к сердцу и не спрашивал: "Хочешь ли ты быть моей женой?" Но он не поцеловал меня и двух раз, как я уже знала это.
-- Чарли!
-- И он единственный человек, которого, как мне кажется, я смогу любить, когда ему будет сорок три, а мне сорок. Он никогда не сделается неподвижным и солидным, не застынет в самодовольстве. Ты бы слышала, как он разговаривает с детьми! Он с ними -- просто прелесть! Отвечает на их вопросы так серьезно и разумно. Наверно, как и сейчас, у нас с ним будут разные взгляды на такие глобальные проблемы, как война или политика. Зато у нас полное согласие в отношении к мелочам повседневной жизни. А в браке все ведь состоит из таких мелочей.
-- Но, Чарли, милая, а твоя мать знает обо всем этом?
-- О нет! Мама занята тем, что с полной убежденностью играет роль современной женщины, все еще принадлежащей к молодому поколению. Она не понимает, что молодое поколение -- это я. На самом же деле она безнадежно устарела, как и все остальные. Она привыкла, что все эти годы знакомые охали от удивления, что у нее шестнадцати-, семнадцати-, восемнадцатилетняя дочка. И теперь, когда мне уже девятнадцать, она все еще ждет выражений удивления, что у нее такая взрослая девочка. Но я вовсе не взрослая девочка. Я даже не "женщина-ребенок", как говорится в бульварных романах. Маме пора отдать себе в этом отчет.
Лотти улыбнулась и сказала:
-- Когда на прошлой неделе я поехала купить себе вот эту шляпу, мама отправилась со мной.
-- Ну-ну, -- вполголоса вставила Чарли.
-- Продавщица принесла несколько штук, я их примерила, но ни одна мне не понравилась. Тогда мама сказала: "О, эти не годятся. Покажите что-нибудь для молодых девушек".
-- Вот-вот!