Глава третья
Униженную и покорную фигурку по залитым толпой улицам притащили домой. Раздавленную и уничтоженную.
К счастью, самые жестокие, безжалостные упреки, посыпавшиеся на несчастную голову девушки, успевали сгладиться, прежде чем проникали в ее притупленное сознание. Казалось, Шарлотта ничего не слышит. Время от времени она всхлипывала. Это было даже не всхлипыванье -- сухие спазмы сотрясали все ее хрупкое тело, голова судорожно откидывалась назад. Она развернула свой платочек -- мокрый серый комок -- и уставилась на него, механически теребя украшенные мережкой края.
-- Кто он? Кто он?
Шарлотта сказала.
С каждым новым упреком она, казалось, становилась все меньше и меньше, проваливаясь в обручи своего платья, пока наконец не остались от нее лишь два огромных глаза в путанице локонов и фижм. Обрывки фраз доносились до Шарлотты: она погубила свою жизнь... покрыла Трифтов позором... вся семья не сможет смотреть в глаза... с таким оборванцем, как Дик... Дик!.. Дик!..
Лишь раз Шарлотта осмелилась поднять голову и пролепетать что-то вроде слов Генрик Гудзон, но слова эти потонули в буре негодования. Получалось, что она не только погубила себя и покрыла вечным стыдом доселе незапятнанное имя Трифтов, но и закрыла навсегда дорогу к замужеству для младшей сестры, Керри, которой в то время было восемь лет от роду.
К несчастью, это утверждение поразило Шарлотту своим комизмом. Как ни была она измучена, но в каком-то дальнем уголке се ума появилась картина: маленькая зловредная Керри, которая до сих пор щеголяет в детском нагрудничке и вместо ответа высовывает острый язычок, эта Керри, покинутая, изнывает от жажды любви! И Шарлотта вдруг, совершенно непроизвольно, фыркнула. Вероятно, истерически. От такого бесстыдства ее родители совсем вышли из себя.
-- Ах, вот как! Ты еще можешь смеяться! -- заорал Айзик Трифт, не обращая внимания на робкое шиканье своей супруги. -- Мало у меня забот с этой войной -- можно было подумать, что речь шла о личной, кровной обиде, -- мало того, что дела идут из рук вон плохо и...
-- Ш-ш-ш! Керри услышит. Ребенок не должен ничего знать.