Но, вглядевшись, она быстро добавила:
-- О, тетя Шарлотта, какая вы здесь прелесть! Почему вы мне ни разу не показывали эту карточку? Вы на ней прямо красавица. Ваше лицо... ваш взгляд... он просто горит!..
-- Он горел очень, очень недолго. Джесси Дик зажег во мне его.
-- То есть как это -- Джесси Дик?
И спокойно, с полным самообладанием, нарушив молчание пятидесяти лет перед лицом несчастья этой юной Шарлотты, она рассказала ей свою краткую повесть.
-- Мне было восемнадцать лет, Чарли, когда началась гражданская война. Эта карточка была снята в то время...
Чарли слушала. Временами ее глаза останавливались на иссохшем лице старушки, затем она сквозь дымку слез всматривалась в сияющее личико девушки на фотографии. Но внимание ее ни на минуту не ослабевало. Впервые услышала она историю первого Джесси Дика. Впервые тетя Шарлотта рассказывала ее. Она рассказывала ее, как это ни странно, с бесстрастием постороннего свидетеля -- без упреков, без сожалений, без горечи. Окончив свой рассказ, она откинулась на спинку кресла, обвела взглядом комнату -- чистенькую, скромную, немного затхлую комнату старой-старой женщины -- и чуть развела сложенными на коленях руками, как бы говоря: "И это -- я!"
-- И это я, Шарлотта Трифт, -- сказали пергаментные ладони и тусклые старые глаза.
Как бы в ответ на это, словно защищая ее, Чарли порывисто наклонилась вперед и прижалась своей свежей молодой щечкой к сухой и сморщенной щеке.
-- Вы -- чудесный, чудесный человек, тетя Шарлотта! Что бы делала без вас бабушка Пейсон? Или Лотти! Или мама!