-- Я понимаю, что ты хочешь сказать. То состояние... состояние духа, которое овладевало там порядочными людьми, порядочными девушками. Да?
-- Да. Ты это понимаешь?
-- Ну, я могу себе представить...
-- Нет, не можешь! Колебались вековечные устои, и мы, бывшие там, это чувствовали. Казалось, все то, что мы считали таким важным и существенным, не имело уже никакого значения. Жизнь ничего не стоила. Город, красовавшийся сегодня, завтра становился кучей кирпича. Дни смешались с ночами. Ужас и труд. Полное истощение и истерия. Многие из нас, находившихся там женщин, никогда не знали свободы. Самой обыкновенной свободы -- думать, желать, действовать. Мужчины тоже годами тянули свою лямку. Война, знаете, это не только убийства и искусство выигрывать сражения -- это нечто большее. Война что-то делает с каждым человеком, это какой-то химический процесс, перерождающий человека в корне. Но реакция не всегда бывает чистой... Как бы вам это объяснить... Вокруг меня происходило много такого... в особенности с более пожилыми и серьезными с виду девицами. Например, была у нас одна девушка -- она служила раньше библиотекаршей в одном из маленьких городков Мичигана. Она рассказывала мне, что у них в библиотеке некоторые книги помещались в так называемой "Преисподней". Эти книги выдавались не всем и не стояли на полках для публики. Говоря о них, она сразу превращалась в библиотекаршу и поджимала тонкие, бескровные губы. Вы так и видели ее, восседающей за своим письменным столом с карандашом в руках и отказывающей какой-нибудь школьнице в выдаче "Дженни Герхард". И вот она была уволена и выслана на родину за то, что начальство называло "развратным поведением"... Я только хотела объяснить вам положение вещей... Он получил трехдневный отпуск. Винни Степлер была в то время в Париже. Мы условились, что я тоже постараюсь взять отпуск и мы встретимся там втроем. Винни занимала маленькую квартирку в две комнаты за Сеной -- ведь она провела во Франции почти целый год. Консьержка меня знала. Когда я пришла туда, Роберт уже ждал. Винни оставила записку -- редакция послала ее в Италию. Она предоставила квартиру в мое распоряжение. Мы провели там вдвоем три дня... Я не оправдываю себя. Мне не в чем оправдываться. Это были самые счастливые дни моей жизни -- и навсегда ими останутся... Знаете, два сорта людей дают миру лучших солдат: во-первых, люди типа мясников без нервов и без фантазии, и, во-вторых, тонко чувствующие люди, которые страшатся боя, ненавидят войну и становятся храбрыми и даже героями из боязни прослыть трусами... Он с отвращением возвращался туда, хотя ни разу этого не сказал... Он был убит десять дней спустя... Я уехала на некоторое время в Швейцарию, когда узнала, что я... Винни была со мной... Чудесная женщина! Если бы не она, я умерла бы, пожалуй... Первое время я и хотела... Но не теперь! Нет, теперь я не хочу смерти!
Снова настала тишина. Слышалось только легкое, мерное дыхание ребенка.
Дрожащий указательный палец тети Шарлотты чертил круги по колену -- круг за кругом, круг за кругом. Густые черные брови собрались в складку. Вся в черном, она казалась древней провидицей.
-- Вот как!
Она медленно встала и подошла к колыбели. С минуту она молча стояла над ней.
-- Это честная ложь, Лотти, ложь во спасение! Стой на этом ради нее. Она пришла в мир, перевернувшийся вверх дном. Может быть, ей предстоит доделать то, чего не сделали мы, "трифтовские девицы" Ей суждена работа. Тяжелая работа!
Лотти наклонилась в темноте.