Я. Нет! Да почему он вам так страшен?
Ст. Да так-то, батюшка! страшен, что как вздумаешь про него, так волосы дыбом становятся. Десять лет, как мы ему достались в руки; десять лет он гнетет нас страшными налогами, десять лет сосет кровь нашу. Работаем и день и ночь -- а все на него. Он же последний кусок ото рту отнимает у нас. Да уж добро бы хоть жил он, как люди-то: а то в дому у него собаки нечем выманить. Хоть бы денек когда вздохнули, хоть бы на минуту кручина отвязалась от нас. И не знаем, что такое за радость; поглядим на добрых-то людей, так и Господи тошно! Живут, как милой свет -- только тешатся. А у нас ложишься плачешь; встаешь -- опять за то же.
Я. И при всем том он беден?
Ст. Беден, батюшка! Как Ирха.-- Умком-то, вишь ты, ветрен. -- Бегуны, псовая охота -- да уж вот больно, картежная та игра смутила его! Проигравшись кругом, до последней нитки, вздумал знать за ум схватиться: хочется, видно, долги-то кое-кому заплатить: так по зиме то пятнадцать человек продал в рекруты. А ныне поднялся на новые фигли: всех до одного молодых-то ребят перехватал, сковал в железы -- да и карауль мы же деток-то своих!
Я. Что же он намерен с ними сделать?
Ст. Продает какому-то фабриканту.
Я. Как зовут этого фабриканта?
Ст. Не знаем; слышали только, что он живет отсюда тысячи за три верст -- там где-то неподалеку от каторги -- и держит суконную фабрику. С ним-то барин наш ныне или завтра обещался приехать к нам.
Я. И разлучить вас навсегда с детьми вашими?
Ст. Навсегда... Навсегда... Навеки!