-- Да, решился, и я, несмотря на то, что это святое дело сильно запачкано теми, которые во имя его пролили столько крови совершенно невинных испанцев. Самый жестокий из этих негодяев Антонио Вальдес...
-- Антонио Вальдес?! -- с удивлением воскликнул дон Мариано. -- Да ведь это, если не ошибаюсь, один из вакеро дона Луиса Трэс-Вилласа, отца дона Рафаэля.
-- Он и есть, -- подтвердил Валерио. -- Дону Рафаэлю еще ничего не известно о злых подвигах этого человека, и я не хотел тревожить его, а потому ничего и не сообщил ему.
-- А если дону Луису будет угрожать серьезная опасность от этого человека? -- спросил дон Мариано.
-- Не думаю, -- поспешил ответить погонщик. -- Не может же быть, чтобы слуга решился причинить какую-либо неприятность бывшему хозяину, от которого ничего, кроме хорошего, не видал. Я слышал, что, уйдя от дона Луиса, он набрал себе шайку самых отчаянных головорезов, человек в пятьдесят, и свирепствует где-то в стороне... Вот кого я желал бы видеть повешенным вместо захваченных испанцами и казненных Лопеса и Арменты, честно боровшихся с действительными угнетателями... Но Вальдес -- человек очень ловкий, и, быть может, скорее моя собственная голова очутится среди них, нежели голова этого негодяя, -- с полной покорностью Провидению грустно добавил он.
-- Будем надеяться, что Бог не допустит этого, -- возразил дон Мариано. -- Очень жаль, что вы решили продать мулов и совсем прекратить свое дело. Вы говорите, что ваш старший помощник -- довольно надежный человек. Почему бы вам не поручить ему продолжать без вас ваше дело, а потом, по возвращении домой, вы опять сами занялись бы им?
-- Я не могу сделать этого, -- ответил погонщик. -- Мне необходимо продать всех мулов для того, чтобы иметь возможность удовлетворить своих доверителей. Меня сильно подвели некоторые люди, злоупотребившие моим доверием, и я из-за этого был вынужден влезть в долги...
-- А, вот что! -- с живостью прервал дон Мариано. -- Ну, это мы устроим. Скажите, сколько нужно, и я с удовольствием дам вам эту сумму. А потом, когда вы возвратитесь и устроите свои дела, мы сочтемся.
-- Благодарю вас, дон Мариано, -- с чувством произнес погонщик. -- Но я не знаю, когда вернусь, да и останусь ли еще жив, поэтому не могу, ради покрытия одних долгов, брать на свою совесть другие.
-- Да я и не стал бы считать это долгом, -- возразил де Сильва, -- а просто как бы лептою в пользу нашего общего дела.