-- Не с чем, брат, не с чем. Вот тогда поздравь, как Жогово приберу к рукам; тогда поздравляй сколько хочешь. Но зато, что мне все это каторжное стоит! Кажется, -- прибавил Аполлон, прищуривая глаза на золотую арфу, -- кажется, фамилия не может на него пожаловаться. Не уронил ее достоинства?
-- Еще бы!
-- Мать, теперь, я думаю, горюет по банковым билетам. Да погоди, завоет и Наталья Николавна! Что-то она про Жогово ни слова. Я -- ты знаешь мою деликатность, или, лучше сказать, слабость и глупость -- в Москве тоже не заикнусь о нем; но чуть в Мизинцево -- сейчас же письмо. Самым деликатным образом дам ей заметить, что дочери ее даром содержать не намерен. С такими целями надо было ей искать кого-нибудь попроще.
-- Аполлон, -- отозвалась молодая, -- полно от меня секретничать. Оставь дела до другого времени. Это так скучно!
-- Виноват, тысячу раз виноват! -- гневно запел Аполлон по-французски, -- но я полагал, вы поймете, что я не в состоянии ежеминутно окружать вас вниманием и удовольствиями, к которым вы привыкли в доме княгини.
Светло-синие глаза Шмаковой подернулись легкой влагой; но она мгновенно оправилась.
-- Разве ты не видишь, я пошутила? Не такой же я ребенок, чтоб не понимать, какие важные дела могут быть у мужчин. Кузен составит самое невыгодное мнение о моем характере. Ты видишь, он берется за шляпу.
-- Куда же так скоро? -- спросил Шмаков.
-- На экзамен, -- отвечал я, уходя.
-- Bonne chance! {Желаю удачи! (фр.)} -- звучал мне вслед приветливый голос Шмаковой. -- Приезжайте к нам в деревню.