Заметив мое движение, Чернецов быстро схватил меня за руку.
-- Извините, молодой человек, -- сказал он, -- что, не имея чести короткого знакомства, я распоряжаюсь вами в таком важном случае. Вы хотите уйти, а я, напротив, прошу вас остаться. Пусть между нами будет если не судья, то, по крайней мере, посторонний свидетель.
Что ж мне было делать? Я поклонился и остался.
-- Аполлон Павлыч! -- сказал Чернецов самым вежливым тоном, -- мы пришли к вам за последним словом.
-- Хотя я имел честь, -- перебил Аполлон, нарочно утрируя вежливый тон, -- сказать вчера мое последнее слово и madame и Софье Васильевне, тем не менее, желая быть вам приятным, готов повторить его снова.
-- Вы непременно хотите оставить вашу дочь у себя? -- сказал Чернецов.
-- Непременно, -- отвечал Аполлон, кланяясь, -- это мое право.
-- Я не думаю оспоривать ваших прав, не прошу вас сжалиться над несчастной матерью -- это было бы напрасно, и я не пришел бы за этим, зная, как глубоко вы ненавидите мою племянницу. Обращаюсь" к вам с другими доводами. Извините мою откровенность. Вашу ненависть к жене вы, кажется, ни перед кем не скрываете, но, по некоторым словам, сказанным вами вчера, я заключаю, что вы не менее равнодушны и к дочери. Подумайте: оставляя ее у себя, вы делаете жестокость, которая не только не принесет вам никакой пользы, но даже будет вам же самим в тягость.
-- Благодарю вас за откровенность, -- взвизгнул Аполлон, встряхнув скобкой и цинически улыбаясь, -- буду отвечать вам тем же. Не скрываю перед вами моего равнодушия к дочери, но замечу: в вашей прекрасной речи вы забыли об одной вещи -- о моей матери. Всякий пожилой человек имеет свои слабости. Вы любите спасать и покровительствовать, а моя мать любит воспитывать. Надо же ей какую-нибудь забаву... -- прибавил он вполголоса, однако ж так, что все слышали.
При последнем слове Софья Васильевна судорожно закрыла лицо руками и так вскрикнула, что у меня сердце захолонуло.