-- Je suis une pauvre malheureuse! Mon tres-cher papa ne m'aime, ma chere maman m'a abandonee {Я бедная, несчастная! Мой дражайший папа меня не любит. Моя дорогая мама меня покинула (фр.)}.
-- Э, ки ески ву рест {А кто вам остался? (фр.)}, Шушу? -- спросила тетушка, подделываясь под жалобный голос-ребенка.
-- Je n'ai que ma tres chere gran'maman {У меня лишь моя дражайшая бабушка (фр.)}, сказала девочка, и две крупные слезы покатились по ее круглым щекам.
-- О! о! ком се бьен! {как хорошо! (фр.)} -- сказала тетушка со слезами на глазах, гладя внучку по голове. Але жуе! {Идите играть! (фр.)} О! о! какой он! Не поверишь, полковнички! Не могу порядочной прислуги иметь. Иль э си мове сюже {Он такой бездельник (фр.)}, -- прибавила тетушка, улыбаясь сквозь слезы. Но элегический тон увлек тетушку.
-- Иль не ме донь рьен, -- продолжала она, всхлипывая, -- э кельк фуа иле тре гросье {Он ничего мне не дает... А иногда он очень груб (фр.)}. -- Проговорив последнее слово едва слышно, старушка как будто испугалась. Она быстро вскочила с дивана и, целуя воздух, бросилась было ко мне с словами: "У! у! полковнички!" -- но, сделав два шага, перевернулась, проговорив особенным тоном: кошка, капошка -- монтре ла ланг {Покажите язык (фр.)} -- мои крошечки!
Серая кошка раскрыла глаза, зевнула, лизнула себя по носу и выставила розовый язык. Было довольно поздно, и я решился переночевать в Аполлоновой комнате, приказав Семке разбудить пораньше. Часов в семь утра Семка вошел ко мне, неся на подносе кофе.
-- Велел запрягать?
-- Запрягают-с. Вот щенок -- так щенок!
-- Что ты говоришь?
-- Щенок отличный, английский-с.