Иван Петрович Борисов, ближайший приятель и родственник Фета, женатый на его сестре Надежде, был в 1860-х годах помещиком Орловской губернии и постоянно проживал в родовом фетовском имении Новоселки Мценского уезда. Через Фета он был знаком и дружен с И. С. Тургеневым, чья усадьба Спасское-Лутовиново находилась неподалеку. Сам Фет летом 1860 года неожиданно для друзей приобрел хутор Степановку (на юге Мценского уезда) -- 200 десятин черноземной земли и маленький недостроенный дом. Борисов, тесно общавшийся с Фетом и переписывавшийся с Тургеневым, сообщал последнему все новости, касавшиеся до литературных и житейских дел своего родственника. В Рождество 1861 года он написал Тургеневу большое письмо, в котором, в частности, заметил: "Не могу, хотел было воздержаться, но нельзя Вам заранее не поведать о восхитительной статье Фета "Жизнь Степановки, или Лирическое хозяйство". Ничего не выдумано, все истинная правда. Но все это передано неподражаемо, фетовски. Боюсь, однако, что злодеи, пожалуй, скажут, что автор не бросается уже с 14 этажа, но летит еще выше, выше. Я был в восторге, слушая его. Вы же из его писем уже знаете, в каком оно духе. Скоро весь плач Иеремии прольется на страницы "Р<усского> в<естника>". Катков уже взял" { Тургеневский сб. Вып. 3. С. 354.}.

Это письмо Тургенев, находившийся в Париже, получил только в конце февраля -- и отвечал на сообщения о Фете: "Вы совершенно верно определили его характер -- недаром в нем частица немецкой крови -- он деятелен и последователен в своих предприятиях, при всей поэтической безалаберщине -- и я уверен, что, конец концов,-- его лирическое хозяйство принесет ему больше пользы, чем множество других, прозаических и практических" {Письмо И. С. Тургенева к И. П. Борисову от 21 февр. (3 марта) 1862 // Тургенев. Письма. Т. 4. С. 344.}. Несмотря на сомнения в полезности "хозяйственных" наблюдений Фета, заметки его, кажется, Тургенева заинтересовали: в письме к Фету от 5 (17) марта 1862 года он заметил: "А жажду я прочесть Ваше "Лирическое хозяйство". Я уверен, что это вышло преудивительно и превеликолепно" {Там же. С. 352.}.

По свидетельству того же Борисова из письма от 22 февраля 1862 года, зимой Фет ездил в Москву, договаривался с редактором "Русского вестника" M. H. Катковым; потом дописывал какое-то "окончание", которое тут же было отправлено в журнал. Статья Фета появилась в печати уже в марте, в третьей книжке "Вестника". Примечательно, что во второй, февральской книжке журнала был напечатан роман Тургенева "Отцы и дети" -- и заметки Фета были восприняты читателями как бы "на фоне" нашумевшего романа.

Катков, вероятно, вмешался в авторский текст: очерки были напечатаны с измененным заглавием: "Заметки о вольнонаемном труде" -- заглавием, ориентировавшим не на поиски "лирического" начала, а на собственно "публицистический" смысл. С тех пор в литературоведении эти заметки Фета неизменно истолковываются как собственно публицистический "роман русского помещика" (И. Н. Сухих) { Сухих И. Н. Шеншин и Фет: Жизнь и стихи. СПб., 1997. С. 10--11.} с ярко отраженной в них публицистической программой "консервативного почвенничества" (А. Е. Тархов) { Тархов А. Проза Фета-Шеншина // Фет А. А. Соч.: В 2-х т. Т. 2. М., 1982. С. 363--380.}. Соответственно, от этой публицистической позиции, столь яростно и оплошно заявленной в разгар экстремальной "эпохи реформ", и явился миф о "Фете-крепостнике", отчаянном реакционере, обскуранте и консерваторе, который прикрывается маской "нежного поэта"...

Между тем в замысле деревенских очерков Фета было совсем иное. Обратим внимание, что в приведенном выше письме к Тургеневу Борисов, передавая ощущение от авторского чтения этих отрывков, указывает, что история его первоначального хозяйствования в этом имении передана "неподражаемо, фетовски". Сам же "фетовский" стиль конструировался прежде всего на основе фетовской лирики -- и интересующие нас очерки не должны были "выделяться" из этого стиля. Тем более, что в том же письме Борисов дает два "знака" этой близости.

Упоминание о "14 этаже" отсылает к эпатировавшей современников фразе Фета из статьи "О стихотворениях Ф. Тютчева" (1859): "Кто не в состоянии броситься с седьмого этажа вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик",-- эту фразу во множестве вариантов обыгрывали и друзья поэта, и его противники. В данном случае Борисов "удваивает" количество этажей -- и отмечает, что в своей статье Фет поднимается "еще выше, выше". У лирического поэта -- как его привыкли представлять обыватели -- не может и не должно быть "хозяйства". Фет не согласен с этим: он собирается представить новый тип "лирика" -- того, кому есть дело до "ежедневных терний", кто не собирается "безумствовать", а напротив, готов методично и планомерно устраивать собственное "лирическое хозяйство", сопряженное с невзгодами обыденной жизни вполне рядовой усадьбы... Фет утверждает идеал "нового" лирика, хозяйственная практика которого становится vice versa видимой "лирической" "отстраненности" от обыденной жизни. Поэт берет на себя такую задачу, которая не под силу "не-поэту": организовать идеальное усадебное хозяйство в новых, изменившихся экономических условиях. Об этой задаче прямо говорится в начале "Заметок...": "Мне пришла мысль купить клочок земли и заняться на нем сельским хозяйством; но первое условие, чтобы мне никто не мешал делать, что и как я хочу, и чтобы то, что я считаю своим, было мое действительно". И далее: "Я хотел, хотя на малом пространстве, сделать что-либо действительно дельное". Это -- та же деятельность поэта, только обращенная из сферы словесного в сферу хозяйственного творчества.

Другая сторона той же проблемы отражена в другом "знаке", заявленном в цитированном выше письме: Борисов сравнивает заметки Фета с "плачем Иеремии". Это не только отсылка к известной библейской книге -- с Иеремией сравнил Фета-фермера сам Тургенев в предшествующих письмах. Вот его обращение к Фету в письме от 8 (20) ноября 1861 года: "О любезнейший Фет, о Иеремия южной части Мценского уезда -- с сердечным умилением внимал я Вашему горестному плачу <...>". То же сравнение -- в письме Тургенева к Борисову от 11 (23) декабря 1861 года: "Я получаю изредка письма от этого милого смертного; он в них плачет подобно Иеремии..." { Тургенев. Письма. Т. 4. С. 304, 315. Письма Фета к Тургеневу этого периода не сохранились.}.

Сопоставление интонаций фетовского рассказа о первоначальных днях своего усадебного хозяйствования с возвышенным, трогательным и жалобным стенанием библейского пророка, оплакивающего некогда цветущий, а ныне находящийся в запустении Иерусалим,-- многозначно и многозначительно. Пророческое служение Иеремии пришлось на самый мрачный период Иудейской истории. С ранних лет проповедовал он Слово Божие, чем навлекал на себя "поношение и повседневное посмеяние" (Иер.: 20, 8). Его собственное семейство отказалось от него, сограждане преследовали его ненавистью, а окружающее беззаконие его сокрушало. При нем сменилось несколько царей (Иосия, Иохаз, Иоаким, Иехония и Седекия), и все эти цари пытались услышать от него те пророчества, которые им хотелось услышать. В то время Иудея воевала с вавилонским царем Навуходоносором и была близка к крушению,-- а Иеремия не только не пророчествовал о близкой победе, но, напротив, разоблачал "лжепророков" и не позволял царям успокаиваться. В конце концов, он был побит камнями -- сами иудеи побили его за обличение их пороков и за пророчества об их погибели...

"Книга плач Иеремии" -- одна из самых трагических в Библии. В русской поэзии с этим плачем традиционно связывали право поэта открывать ("вещать") истину о горестном положении сильным мира -- так, например, "плачем Иеремии" современники называли стихотворение А. С. Хомякова "России" (1854), исполненное горьких истин о русском бытии и положении России в разгар Крымской войны... А Тургенев и Борисов, не без ёрничества соотносившие Фета, жаловавшегося на трудности в организации вольнонаемного труда, с Иеремией, пророчествовавшем о грядущем разрушении храма, даже и представить себе не могли правоты этого сопоставления в его исторической перспективе. Фет, как и библейский пророк, вольно или невольно выставил себя серией своих очерков (которые он решился продолжать и продолжать) на "повседневное посмеяние" людей, иначе понимавших судьбы и пути России в эпоху всеобщего опьянения и чаемой "революционной ситуации".

* * *