Современники воспринимали поступок Фета, который решился вложить появившиеся у него в приданое за Марией Петровной Боткиной небольшие средства в поместное хозяйствование, как малопонятную "загадку". "Фет раздвоен, на этом сходятся все исследователи",-- констатировал в одной из своих последних статей В. Н. Турбин. Далее констатируется "статус" этой "раздвоенности": "поэт чистого искусства, необъявленный лидер этого отверженного течения русской словесности, певец звезд, соловьев и роз и... по-ме-щик". И не просто помещик, а -- что самое неприемлемое для "демократического" сознания -- "убежденный помещик": "Чем далее жил, тем более открыто и настойчиво подчеркивал он, когда говорил или писал о себе: он -- рачительный землевладелец, хозяин, очевидно, неплохой агроном, а в пределах, необходимых ему, еще и практик-экономист. Свое помещичье "я" поэт афишировал, выставлял напоказ, бравировал им, откровенно вызывая своих литературных и идейных недругов на новые фейерверки пародий и обличений...". Отсюда следует констатация факта: "Раздвоенность Фета была абсолютной: коль помещик, то, стало быть, он держал и работников (дело было, конечно, уже после отмены на Руси крепостного права; работников нанимали). Работать-то они к новоявленному помещику шли, подряжались; а уж как они между собой изъяснялись где-нибудь на скотном дворе, представить себе нетрудно. В то же время жить раздвоенно Фету нравилось, и он резко подчеркивал свою вызывающую раздвоенность. А она бросалась в глаза тем более явно, чем более явно выкристаллизовывались художественные принципы лирики замечательного поэта и обозначались традиции литературного направления, им -- быть может, гениально -- продолженные" { Турбин В. Н. И храм, и базар: Афанасий Фет и сентиментализм // Турбин В. Н. Незадолго до Водолея. Сб. ст. М., 1994. С. 182--183, 189.}.
В практической жизни Фет никогда не отрекался от житейской прозы. Задумав после женитьбы существовать литературным трудом, он прочно стал на этот путь,-- но хлеб литератора продолжал оставаться недостаточным. А. В. Дружинин, гораздо более, чем Фет, защищенный от нужды, в конце 1859 года с недоумением и иронией писал Льву Толстому: "Сам Фет прелестен, но стоит на опасной дороге, скаредность его одолела, он уверяет всех, что умирает с голоду и должен писать для денег. Раз вбивши себе это в голову, он не слушает никаких увещаний, сбывает по темным редакциям самые бракованные из своих произведений <...> мы отговаривали Фета от Гафиза, бранили его за сношения с "Русским словом", но он сказал: "Если бы портной Кундель издавал журнал, под названием <...> и давал мне деньги за мои стихи, я, при моей бедности, стал бы работать для Кунделя". Вечера два он был велик, но все это может кончиться тем, что он повредится в рассудке" { Толстой. Переписка. Т. 1. С. 294.}.
Фет, как кажется, окончательно разочаровался в литературном "заработке": в воспоминаниях он пишет, что вскоре после женитьбы пришел к "убеждению в невозможности находить материальную опору в литературной деятельности". К тому же в 1859 году в июньской книжке "Современника", журнала, в кружок которого Фет входил и в котором напечатал самые свои заветные стихи, неожиданно появляется издевательская статья "Шекспир в переводе г. Фета", подписанная псевдонимом "М. Лавренский" (за этим псевдонимом скрывался молодой переводчик Д. Л. Михаловский). Эта статья, пристрастная и несправедливая, камня на камне не оставляла от его переводческой деятельности. Фет начинает ощущать "спертый воздух" на литературной "кухне" и все чаще поговаривает о том, что неплохо бы переменить род деятельности.
В начале июля 1860 году он пишет Тургеневу грустное письмо; письмо до нас не дошло, но его содержание можно восстановить из ответа Тургенева (от 16 (28) июля из-за границы): "Вы называете себя отставным офицером, поэтом, человеком <...> -- и приписываете Ваше увядание, Вашу хандру отсутствию правильной деятельности... Э! душа моя! всё не то... Молодость прошла -- а старость еще не пришла -- вот отчего приходится узлом к гузну". Тут же Фет высказал идею "насчет покупки земли" -- Тургенев, сам владелец наследственного имения, решительно не советует: "Именье невозможно покупать с точки зренья -- что делать, мол, нечего!" { Тургенев. Письма. Т. 4. С. 108--109.}
Получив письмо с этим советом, Фет тотчас же купил на юге Мценского уезда 200 десятин черноземной пахотной земли и недостроенный хутор Степановку. Увидел во время охоты -- и купил. Кажется, недешево.
"...На открытой степи показалась зеленая купа деревьев, на которую приходилось продолжать наш путь. Со жнивьев, по которым местами бродила скотина, лошади наши вдруг перешли на мягко распаханный чернозем, как-то пушисто хлопавший под конскими копытами. <."> Через несколько минут мы остановились у крыльца совершенно нового деревянного дома и с трудом докликались человека, которому сдали лошадей. Видно было, что домик, в который мы входили, едва окончен постройкой самого необходимого и требует еще многого, чтобы сделаться жилым, особливо в зимнее время" (MB. Ч. 1.С. 341--342). Так сам Фет в воспоминаниях описывал первые впечатления от того места, где ему пришлось провести 17 лет. Он прямо признается, что до этого времени "во всю жизнь не имел ни случая, ни охоты познакомиться хотя отчасти с подробностями сельского хозяйства",-- но решил попробовать.
Купив недостроенный "домик" в семь комнат под соломенной крышей, Фет в зиму 1860--1861 годов занимается его доделкой. В строительных своих занятиях он почти не обратил внимания на "мировое событие" -- отмену крепостного права... Весной к нему в Степановку приезжает Марья Петровна, а уже в мае с новоявленным помещиком встречается Тургенев (его Спасское-Лутовиново -- в 60 верстах от Степановки).
Из-за границы Тургенев, заранее осуждавший эту "покупку", просил Фета ("новопроявившегося владельца") прислать ему описание нового имения "с охотницкой точки зрения", будучи вполне уверен, что поэт ("жрец чистого искусства") приобрел его исключительно для таких поэтических занятий, как охота -- Тургенев и раньше с удовольствием охотился вместе с Фетом. Он даже дает (в письме из Парижа от 5 (17) ноября 1860 года) ностальгическое описание этой охоты: "Ваши письма меня не только радуют -- они меня оживляют: от них веет русской осенью, вспаханной уже холодноватой землей, только что посаженными кустами, овином, дымком, хлебом; мне чудится стук сапогов старосты в передней, честный запах его сермяги -- мне беспрестанно представляетесь Вы: вижу Вас, как Вы вскакиваете и бородой вперед бегаете туда и сюда, выступая Вашим коротким кавалерийским шагом... Пари держу, что у Вас на голове все тот же засаленный уланский блин! А взлет вальдшнепа в почти уже голой осиновой рощице... <...> Тубо!.. Тубо!.. А сам без нужды бежишь и едва дух переводишь... Тубо!.. Ну, теперь близко... фррр... ек! ек! бац! бац! и подлец бекас, заменивший степенного дупеля, валится, сукин сын, мгновенно, белея брюшком..."
Увидел, однако, Тургенев совсем иное. Фет приезжал сначала к нему в Спасское -- встречать. "Он теперь сделался агрономом -- хозяином до отчаянности, отпустил бороду до чресл -- с какими-то волосяными вихрами за и под ушами -- о литературе слышать не хочет и журналы ругает с энтузиазмом" (письмо к Я. П. Полонскому от 21 мая (2 июня) 1861 года).
Степановка Тургеневу тоже активно не понравилась: "Я видел Фета и даже был у него. Он приобрел себе за фабулозную сумму в 70 верстах отсюда 200 десятин голой, безлесной, безводной земли с небольшим домом, который виднеется кругом на 5 верст и возле которого он вырыл пруд, который ушел, и посадил березки, которые не принялись... Не знаю, как он выдержит эту жизнь (точно в пирог себя запек) и, главное, как его жена не сойдет с ума от тоски. Малый он, по-прежнему, превосходный, милый, забавный -- и, по-своему, весьма умный" (из письма к П. В. Анненкову от 7 (19) июня 1861 года). "Теперь он возвратился восвояси, т. е. в тот маленький клочок земли, которую он купил посреди голой степи, где вместо природы существует одно пространство (чудный выбор для певца природы!), но где хлеб родится хорошо и где у него довольно уютный дом, над которым он возится как исступленный. Он вообще стал рьяным хозяином, Музу прогнал взашею -- а впрочем такой же любезный и забавный, как всегда" (из письма к Полонскому от 14 (26) июля 1861 года) { Тургенев. Письма. Т. 4. С. 125,154, 240, 255, 271.}.