Затея с воссозданием поместного хозяйства в 1861 году -- "в самую минуту хаотического брожения двух разнородных элементов земледельческого труда: крепостного и вольнонаемного", когда отсутствие правовой основы земельных отношений порождало всеобщую неразбериху и растерянность, казалась Тургеневу почти "самоубийственной". Фет к тому же не имел ни соответствующих знаний, ни опыта и мог рассчитывать только на "практический смысл", житейскую сметку и громадное трудолюбие. Он весь погружается в хозяйство: заводит конную молотилку; лелеет, по выражению Тургенева, "дерзостную мысль о воздвижении каменных конюшен"; выкапывает громадный усадебный пруд (Тургенев иронизирует: "...впрочем с тех пор, как Фет убил утку на своем пруде -- все возможно"); ставит мельницу (Тургенев добавляет: "на 8 000 000 000 000 поставах, которая будет молоть -- не вздор, как Чернышевский -- а тончайшую крупитчатую муку"). В конце концов Тургенев, ощутив в "жреце чистого искусства" замечательную деятельную жилку, станет обращаться к Фету за решением всяких практических проблем... {Там же. С. 305, 315; Т. 5. С. 164, 169, 172--174 и др.}

Первоначальный скептицизм автора "Записок охотника" явно не оправдался. Фет неутомимо сооружал новое поместье -- и возникавшие трудности придавали ему новые силы. "...Степановка все хорошеет,-- пишет Тургеневу тот же Борисов.-- Марья Петровна делается отличною хозяйкой, все у них идет хорошо и ладно. Он неутомимо сооружает себе поместье Степановку -- это его мысли, и это-то поддает все новые и новые силы. По его письмам можно слышать, что там за шум и говор рабочий, и стройка, и молотьба, и копанье, а все еще ему мало" {Письмо И. П. Борисова к Тургеневу от 12 октября 1861 // Тургеневский сб. Вып. 3. С. 352.}.

При этом стройка, рытье пруда, уборка урожая, молотьба -- все это идет на новой, никем не опробованной еще основе вольнонаемного труда. Уже через пару лет в Степановке любят отдыхать друзья и родственники. "К низенькому домику,-- пишет Тургеневу В. П. Боткин 9 (21) июля 1864 года,-- теперь пристроен двухэтажный флигель, и здесь помещаюсь я; надо мной образовалась другая большая комната, которая получила название библиотеки; все свои книги перевез я сюда,-- и действительно, вышла весьма порядочная библиотека" {Переписка И. С. Тургенева: В 2 т. М., 1986. Т. 1. С. 389.}.

Вместе со Степановкой как будто переменился и ее хозяин. "Вы еще не видали его, когда он спешит в Степановку после Москвы. Тут только и слышу от него: "Ты сам знаешь, можно ли мне куда отъехать?" и... и... и... тысячами сыпятся разные хозяйские заботы. Матки должны жеребиться, навоз не вывозят,-- лес, доски, камни, а корм, корм!) А тут еще статью Каткову кончить и уже, наверное, ломать и строить, и пруд копать. Я его ужасно люблю в эти минуты хаоса. Тут же и рассказы, что там и как, и почти все рассказы без начала, и конец им -- широкий взмах рукой в воздухе. Голос -- хриплый-сиплый, кашель, переходящий в непрерывный эх-хе-хе-хе, эти ХЕ все. На это время я, как бы ни был сам болен, чувствую себя совершенно здоровым" {Письмо И. П. Борисова Тургеневу от 8 февраля 1865 // Тургеневский сб. Вып. 5. С. 484.}. А Фет, кстати, болен: еще в армии у него открылись ревматизм и астма...

Вокруг него простирается "правильное" поместное хозяйство во главе с ним самим, "благополучнейшим фермером": мельницы, молотилки, овины, конюшни (Фет, между прочим, устроил здесь еще и конный завод!). В 1870-е годы Фет, поддразнивая Тургенева, посылал ему за границу обширные описания своего нового хозяйства; тому оставалось только завидовать и вздыхать: "...Вы так наглядно представляете жизнь русского country gentleman в новом вкусе -- с парком, машинами, олеандрами, европейской мебелью, чистой прислугой в ливрее, усовершенствованными конюшнями -- и даже ослами (не аллегорическими, а настоящими) <...>" { Тургенев. Письма. Т. 12. Кн. 1. С. 404.}. Сам Тургенев явно не мог похвастаться подобным: его родовое Спасское находилось в это время, когда вообще разорялись русские "дворянские гнезда", в самом жалком положении.

И представляешь самого Фета -- таким, как представлял его из своей заграницы Тургенев: "Я не могу себе иначе представить Вас теперь, как стоящим по колени в воде в какой-нибудь траншее, облеченным в халат, с загорелым носом, и отдающим сиплым голосом приказы работникам" {Письмо Фету от 19 марта 1862 г. // Там же. Т. 4. С. 363.}. Одно слово -- хозяин, какого сам Фет описал в своих очерках "Из деревни": "Я вижу его напрягающим последние умственные и физические силы, чтобы на заколебавшейся почве устоять, во имя просвещения, которое он желает сделать достоянием своих детей, и, наконец, во имя любви к делу. Вижу его устанавливающим и улаживающим новые машины и орудия, почти без всяких на то средств; вижу его по целым дням перебегающим от барометра к спешным полевым работам, с лопатой в руках в саду, и даже на скирде сена непосредственно наблюдающим за прочною и добросовестною кладкой его, а в минуты отдыха за книгой или журналом".

19 октября 1862 года Фет писал из Степановки Льву Толстому: "Что касается до меня, то я себя охотно причисляю к мономанам. Я люблю ту землю, черную рассыпчатую землю, которую я теперь рою и в которой я буду лежать. <...> Сегодня засадил целую аллею итальянских тополей аршин по 5 ростом и рад, как ребенок" { Фет А. А. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 218.}.

В. Н. Турбин в цитированной выше статье сделал очень важное наблюдение: "Полагаю, что при всей возвышенности чувств и богооткровенных помыслов Фет -- Шеншин был еще и честным дельцом: наживал палаты каменные трудами праведными. Да даже не праведными, а просто умело налаженными".

Это его, не вполне "поэтическое", усилие не ужилось с одной существенной стороной русской ментальности, отраженной в классической российской словесности: веками она искала идеал праведника -- и не заметила просто честного человека. "Богатство, даже просто достаток извечно вызывали у нас настороженное недоверие. Русская литература полнится историями о состояниях, нажитых ценой преступлений: зловещих убийств, отравлений, в лучшем случае -- омерзительного ростовщичества". И потому она, эта русская литература, не смогла увидеть в "сельскохозяйственных" новациях Фета самого естественного: элементарного выражения любви к земле, на которой он родился: "И трепетная пейзажная лирика, и агротехника -- в несомненном единстве. Их единство всегда понимал народ, создавая тончайшие лирические произведения -- свадебные песни, похоронные плачи,-- и тут же занимаясь повседневными сельскохозяйственными делишками, хлебопашествуя, огородничая и торгуя. У талантливого поэта и у рачительного земледельца-хозяина есть общее, и оно не может не бросаться, не бить в глаза: это -- чувство любви к земле. Обладания ею. Заботы о ней, и духовной (стихи), и прагматической (накормить, удобрить землю навозом)" { Турбин В. Я. И храм, и базар... С. 199--201.}.

* * *