Очерки Фета кажутся настроенными на "возвышенное" начало; они открываются крылатой фразой: "Авторитет умер, да здравствует авторитет!" -- от ходячего французского выражения: "Le roi est mort, vive le roi!". Но следом идет едкое замечание насчет другого значения этой фразы: ведь если "авторитет" умер, "следовательно, всяк -- авторитет"; начинают раздаваться многочисленные голоса с разных сторон, знаменующие идеологический раскол общества. Этому общественному возбуждению Фет отнюдь не сочувствует, напротив: "Фраза, это -- ассигнация, давно потерявшая номинальную цену и обращающаяся за деньги только между людьми неопытными. Подобные фразы в нашей литературе сыплются градом со всех сторон. Читает их публика или не читает? Кто ее знает! Но рано или поздно придется фальшивую бумажку вынимать из обращения, и кто-нибудь за нее да поплатится".
"Очерковая" установка позволяет избежать "фразы" и вместе с тем демонстрирует особенные сложности, возникшие у Фета не только при написании этих заметок, но и в самом деле организации свободного крестьянского труда, нового для исконной крепостной России. Приобретя "клочок земли" за полгода до освобождения крестьян и начала "эпохи реформ", Фет поневоле стал у истоков русского "фермерства" и должен был первым, ощупью продвигаться в неведомом направлении.
Идеологический противник Фета M. E. Салтыков-Щедрин в обширной статье цикла "Наша общественная жизнь" (1863), будучи тоже человеком практическим, вынужден был оговориться: "...земледельческий вольный труд считает свою историю чуть ли не со вчерашнего дня" { Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. Т. 6. М., 1968. С. 64.}. Фет оказался одним из тех, кто творил эту "историю" -- и тоже осознавал собственное "творчество": "Вольнонаемное дело у нас еще в младенчестве...".
Рассуждая о примерах "стройности" и слаженности работы в крепостной русской деревне и приводя эти примеры (величественная картина крепостного обоза), Фет уточняет собственную общественную позицию, весьма своеобразную: "Кто не понимает наслаждения стройностью, в чем бы она ни проявлялась, в движениях хорошо выдержанного и обученного войска, в совокупных ли усилиях бурлаков, тянущих бичеву под рассчитанно-однообразные звуки "ивушки", тот не поймет и значения Амфиона, создавшего Фивы звуками лиры". Это, собственно, ощущение поэта. Но оно предполагает ответ на очень важный общественный вопрос: "Так поэтому вы видите идеал в этом крепостном обозе и вы против эманципации?". Фет отвечает прямо и откровенно: "Все мы ужасно прытки на подобные заключения. Но воевать с мельницами и скучно, и некогда, а на вопрос, вижу ли я в этом обозе идеал, отвечу прямо -- и да, и нет. В принципе нет, в результате -- да. Это заведенный порядок, старинный порядок, которому надо подражать, несмотря на изменившиеся условия". И далее: "...со вступлением России в новый период деятельности заветные слова: авось, да небось, да как-нибудь -- должны совершенно выйти из употребления...". И -- вывод: "При вольном труде стройность еще впереди".
Заметки Фета имеют двойную направленность. С одной стороны, это заметки удачливого практика, чей опыт может быть полезен фермеру-последователю ("я порадуюсь возможности быть ему хоть сколько-нибудь полезным, крикнув впотьмах: тут яма, держи правей, я уже в ней побывал..."). Это заметки экономиста, вынужденного считать (и экономить) каждую копейку из невеликих капиталов и потом гордиться тем, что "последняя щепка у меня точно так же куплена и привезена за деньги, как и то перо, которым пишу я эти заметки".
Упоминание "пера" ориентирует на то, что перед нами -- заметки поэта: под именем "А Фет" появлялись не только его публицистические заметки, но и стихи. Первоначальные очерки предполагались как заметки поэта -- то есть взгляд на русское усадебное "хозяйство" со стороны "хозяйства" словесного, "лирического" -- это было в самой основе замысла "деревенских" очерков Фета. Его стихи, напечатанные в "Русском вестнике" непосредственно перед этим циклом ("Зреет рожь над жаркой нивой...", "Молчали листья, звезды рдели...", "На железной дороге"), и те, которые появились непосредственно после него ("Прежние звуки, с былым обаяньем...", "Мелодия", "Ты видишь, за спиной косцов..." и др.), оказались прямо связаны с той же темой нового времени, которая явилась источником рассуждений Фета-публициста...
Фет к тому времени достиг явных литературных успехов, ставши лидером "поэтов мотыльковой школы" (выражение Салтыкова-Щедрина); он сохранил многочисленные связи среди "друзей-поэтов" (которым и посвятил издание 1863 г.) -- и, соответственно, имел формальное право соотнести свой поэтический опыт с небогатым еще опытом "фермера", собирающегося создать поместное хозяйство на новой экономической основе.
В 1862 году Фет-поэт еще не мешал Фету-фермеру. Видимая "противоестественность" этого совмещения была замечена лишь год спустя: в апреле 1863 году Салтыков-Щедрин напечатал в "Современнике" разгромный разбор следующего цикла фетовских очерков -- "Из деревни" (появившегося в том же "Русском вестнике"). Разбор начинался уничтожающим сравнением, вошедшим впоследствии во все работы о поэте: "...г. Фет скрылся в деревню. Там, на досуге, он отчасти пишет романсы, отчасти человеконенавистничает; сперва напишет романс, потом почеловеконенавистничает, потом опять напишет романс и опять почеловеконенавистничает, и все это, для тиснения, отправляет в "Русский вестник"" {Там же. С. 59--60.}. Вне зависимости от того, был ли Щедрин объективно прав, этот пассаж обязывал Фета (который вообще болезненно принимал пристрастную критику) выбирать: или оставаться "поэтом", или продолжать вести поместное хозяйство ("человеконенавистничать" ).
Фет выбрал второе -- и потом многократно доказывал (и не мог-таки доказать!) собственную историческую правоту. Но тот же Щедрин, читатель весьма чуткий, уловил показательную перемену именно в стихах Фета, ставшего сельским хозяином: "Нынешние романсы его уже не носят того характера светлой безмятежности, которым отличалась фетовская поэзия в крепостной период..." {Там же. С. 60.}. Приведя стихотворение "Прежние звуки, с былым обаяньем...", Щедрин рассмотрел его как "вопль души по утраченном крепостном праве" -- но собственно новое в этом стихотворении, кажется, имеет другие истоки.
Прежние звуки с былым обаяньем