Замечательно, что экономическая концепция Фета, лишь недавно осмысленная концептуально { Тархов А. Проза Фета-Шеншина // Фет А. А. Соч.: В 2 т. Т. 2. С. 363--380.}, заинтересовала, наконец-таки, и экономистов. Выявилась, наконец, современность этой концепции, ее актуальность для сегодняшних реформ. Один из этих экономистов отмечает: "Перечитывая публицистику А. Фета, можно реально ощутить неспешность исторического развития России. Со времен реформ Петра Великого до отмены крепостного права прошло 150 лет. От формальной отмены сословных привилегий в середине XIX века до современных попыток фактически реализовать гражданские свободы личности пролегло еще полтора столетия. К сожалению, за оба этапа эмансипации личности нам пришлось заплатить дорогую цену разрушения накопленной материальной и духовной культуры" { Черемисинов Г. А. А. А. Фет о судьбе дворянского сословия России // 175 лет со дня рождения Афанасия Афанасьевича Фета: Сб. науч. тр. Курск, 1996. С. 163.}.
Читающая Россия не захотела ни понять, ни принять консервативного "реформатора" Фета. Его высмеивали за то, что "отнял"-таки 11 рублей у бедного "работника Семена",-- и заключали: "крепостник" Фет не любит новой России. В эпохи общественного "опьянения" -- какой была эпоха "перестройки" 1860-х годов -- трезвые голоса вызывают раздражение, чем бы они ни подкрепляли свои действия.
А самому Фету оставалось только горестно вздыхать в письмах к Льву Толстому: "Тургенев вернулся в Париж, вероятно, с деньгами брата и облагодетельствовав Россию, то есть пустив по миру своих крестьян <...> порубив леса, вспахав землю, разорив строения и промотав до шерстинки скотину. Этот любит Россию.
Другой роет в безводной степи колодец, сажает лес, сохраняет леса и сады, разводит высокие породы животных и растений, дает народу заработки -- этот не любит России и враг прогресса" {Письмо от 28 марта 1879 г. // Толстой. Переписка. Т. 2. С. 59.}.
Еще горше -- в позднейшем письме к С. А. Толстой: "...едва ли найдется грамотный помещик-земледелец, а если бы и нашелся, то его бы никто не стал читать, а если бы он заговорил серьезно, то противный лагерь закидал бы его шапками и, пожалуй, цензура закрыла бы его лавочку" {Письмо от 23 января 1888 // Фет А. А. Соч. Т. 2. С. 309.}.
* * *
Литературным образцом для "поместных" очерков Фета стали "Записки охотника" Тургенева, к которым он подошел тоже с характерной "поэтической" точки зрения. Имя Тургенева (поэта и человека, многолетнего фетовского приятеля) становится для него "знаковым": "голос" Тургенева появляется в первом очерке, где Фет рассказывает о выборе имения для своего эксперимента: "Вспомнив, что Т<ургенев>, зная мою опытность в сельском хозяйстве, еще в Петербурге взял с меня слово ни на что не решаться, не посоветовавшись с его дядей, я обратился к последнему за советом". Николай Николаевич Тургенев, дядя писателя, в то время управлял его имениями и постоянно жил в Спасском-Лутовинове; там он много общался с Фетом и был, по признанию поэта, его первым наставником в хозяйственных делах. В фетовском повествовании его фигура становится своеобразным "мостиком" между "земледельческим" и "литературным" хозяйством.
Тургенев-писатель припоминается в очерках Фета довольно часто; иногда называются и конкретные рассказы из "Записок охотника": "Хорь и Калиныч", "Бежин луг", "Певцы". Своеобразной вариацией на тему последнего рассказа становится очерк "Песня", открывающий вторую половину "Заметок...". Здесь Фет явно полемизирует с тургеневским рассказом, определяя, вслед за Пушкиным, русскую песню как "грустный вой".
В своих наблюдениях Фет гораздо острее и "безжалостнее" к русским песням, чем Пушкин: он обращает внимание на "вой", "стереотипный" напев и отсутствие "музыки". Но ход мысли тот же: при всех видимых несуразностях и недостатках "жалобного напева" русских песен, он нравится: "Как бы то ни было,прошлого весной я жил в мире русских песен, или, лучше сказать, русской песни, потому что меняются одни слова, а песня все та же". И, кстати, о "словах": Фет, кажется, первый заметил, что пореформенные мужики предпочитают словам собственно "народных" песен стихи модных "городских романсов". Некий "щеголеватый парень" поет под стереотипную мелодию романс на стихи Евграфа Крузе "Отгадай, моя родная...", сочиненный в 1850 году. Содержание романса ("чувство девушки, волнуемой еще беспредметною любовью") певцу абсолютно недоступно; он даже меняет непонятный ему стих "Мысли бродят вдалеке" на более понятное, хоть и бессмысленное: "Никто замуж не берет"... Но тот факт, что русские люди отходят от вековых традиций во имя новых сомнительных "поделок", вовсе не вызывает у автора возмущения -- напротив: "Дай Бог, чтобы русские крестьяне поскорее, подобно моему парню, почувствовали потребность затянуть новую песню. Эта потребность сделает им трубы, вычистит избу, даст человеческие постели, облагородит семейные отношения, облегчит горькую судьбу бабы, которая напрасно бьется круглый год над приготовлением негодных тканей, тогда как их и лучше, и дешевле может поставить ей машина за пятую долю ее труда; явятся новые потребности, явится и возможность удовлетворить их".
И далее идет большое отступление о необходимости прогресса в быту русского крестьянина -- отступление, наполненное полемикой с утверждениями современных славянофилов о важности сохранения народной "исконности". Фет нисколько не сочувствует подобным рассуждениям -- и приводит множество примеров того, как мешают эти "национальные" устои, основанные на "авось", нормальной организации сельскохозяйственного дела -- например, введению производительного и облегчающего труд крестьянина машинного труда. В своей "практической" западнической устремленности Фет оказывается (как уже давно замечено {См.: Батюто А. И. И. С. Тургенев в работе над романом "Дым" (Жизненные истоки образа Потугина) // Русская литература. 1960. No 3. С. 156--160.}) близок тургеневскому Потугину из романа "Дым". Но дело не только в идеологической близости.