Между тем для Фета здесь-то как раз и заключался основной вопрос его очерков, которого предпочли не заметить "прогрессисты". В его рассуждениях упор делается не на обязанности помещика в отношении к подвластным ему "душам", а на его обязанности в отношении к земле: "Нельзя требовать, чтобы человек и служил где-нибудь в Мадриде, и основательно следил за своим делом в Самаре. А если нельзя утверждать, что все крупные землевладельцы непременно на службе, то от этого не легче: они все-таки не живут по деревням, и волей-неволей плохие судьи в собственном деле". Помещик просто обязан жить на земле и входить в дела своей вотчины, и неусыпно следить за собственным имуществом, не исключая и "мелочей" -- иначе он непременно будет плохим хозяином.
Крупный землевладелец приезжает в деревню разве что летом: еще Грибоедов констатировал, что "деревня летом рай" -- и нынешний поклонник Руссо готов "созерцательно" наблюдать этот рай. Но ничто не приходит в руки "само собою", тем более -- в современном сельском быту. "...Рай праздной лени, поэтической обломовщины менее всего осуществим в деревенской тишине, если живешь в ней не гостем, а деятелем". Исходя из этого тезиса, Фет уповает не на крупного землевладельца (Бог с ним, пусть себе разоряется!), а на "среднего" помещика-деятеля, которому разоряться некстати и по миру идти не хочется: поневоле должен приспосабливаться к "новым отношениям" на земле!
Мелкий землевладелец не будет приспосабливаться к новому и вводить современные методы обработки земли: его патриархальная деятельность на своем клочке "исключает все нововведения, сопряженные с материальными пожертвованиями. Крупный же вельможа и не живет в деревне, и даже сам, наверное, забыл, сколько в его владении всяких там наследственных деревень по разным губерниям... "Остается, сравнительно, самый многочисленный круг средних землевладельцев..." -- каков и сам автор нашумевших очерков.
Поэтому Фет приветствует "новых хозяев" на земле -- например, богатого крестьянина, сумевшего приобрести такого рода недвижимость. Он тоже поневоле осуществляет "цивилизующее начало", присущее землевладению как таковому: "Крестьянин, купивший 2000 десятин на берегу Оки, сначала хотел сломать прекрасный господский дом и уничтожить усадьбу, а теперь просит за нее 30 тысяч и говорит, что продать ее -- значит изгадить все имение. Если он сам, ходящий летом в бараньей шапке, в один год понял, в чем дело, и держит для сына рысаков, при наезднике в 25 руб. в месяц, то поверьте, что внук его силою вещей будет приведен к Пиндару и философии".
Далее Фет формулирует две задачи, стоящие перед современным обществом в отношении к сельскому хозяйству: "Насколько мы понимаем дух крестьянской реформы, она должна разрешить два вопроса: эмансипацию личности и эмансипацию труда". Первая проблема должна быть разрешена в юридической сфере: "Никакое уравнение не в силах сгладить естественного различия между отдельными людьми. Идеал равенства именно и заключается в соблюдении полной справедливости среди возможного колебания отношений. Сегодня я нанимаю, завтра меня нанимают, и справедливость требует, чтобы я удовлетворял требованиям закона в том и другом положении".
Такого рода юридическая позиция особенно привлекала внимание Фета. В 1866 году он был избран земским гласным и секретарем земского собрания, а в следующем году -- мировым судьей. Мировым судьей он был в течение десяти лет бессменно -- ив воспоминаниях посвятил этой деятельности гораздо больше страниц, чем своим стихам...
"Эмансипация труда" должна совершаться путем применения новейшей сельскохозяйственной техники -- и тут опять-таки незаменим именно "средний" землевладелец, способный оценить преимущества, например, паровой молотилки, а, главное, вложить в нее деньги... "...Идеал всякого живого организма в будущем, а не в прошедшем. Поэтому-то нам не нужно ни общинного владения, ни крепостного права".
Литературным идеалом этого будущего становится для Фета толстовский Константин Левин из "Анны Карениной". Впрочем, надо отметить, что образ Левина создавался Толстым в те же годы, когда проводился земледельческий "эксперимент" Афанасия Фета -- именно в это время Толстой особенно активно, лично и письменно, общается с Фетом-помещиком, читает (и хвалит, в отличие от множества современников!) его статьи -- и видит как будто "живого" Левина, дворянина, не похожего на типичных дворян, существо "цельное, неразорванное и ненадломленное".
В статье об "Анне Карениной" Фет выделил Левина как помещика нового типа: "Владея не блестящим, но независимым состоянием, он ищет, вследствие разрушения прежних экономических отношений, новых здравых основ тому делу, служить которому призван длинным рядом предков. Служит он ему не столько вследствие прибыльности самого дела, сколько по преемственной любви к нему. Лишившись известных выгод, он, по родовой привычке, не в силах нравственно сбросить связанных с ним обязанностей" { Фет А, Что случилось посм<ерти> Анны Кар<еииной> в "Русск<ом> в<естнике>" (Наст. изд. Т. 3. С. 312).}.
Обратим внимание -- создание "здравых основ" нового землепользования и земледелия Фет рассматривает как нравственную задачу дворянства. "Не в том беда,-- писал он в 1863 году Льву Толстому, что наше дворянство утратило сословные права, а в том, что оно ничего не хочет знать, кроме минутной прихоти, хотя бы на последний грош. <...> У всех у нас потомственная и, так сказать, обязательная кормилица-земля под ногами, но мы не только не хотим трудиться на ней, но не хотим даже хладнокровно обсудить условий, при которых земледельческий труд возможен" { Толстой. Переписка. Т. I. С. 363.}. Но все равно: ни к какому другому сословию Фет-Шеншин не хотел принадлежать.