Поэтому там, где бессильна доброта, на ее место должна прийти законность: "Всякая законность потому только и законность, что необходима, что без нее не пойдет самое дело". Законность поневоле противостоит доброте -- и поэтому землевладелец, нанимающий работников, не должен обращать внимания на "валяния в ногах", не должен оказывать милости, если она противоречит закону. Именно эта исходная посылка фетовских очерков особенно возмутила Щедрина, столь красноречиво пытавшегося опровергнуть ее {См.: Салтыков-Щедрин M. E. Собр. соч.: В 20 т. Т. 6. С. 60--67.}. Противопоставляя закон и милость во имя "закона", Фет, в сущности, противостоял всей гуманистической традиции русской литературы, апеллировавшей, со времен Радищева и Пушкина, именно к милости сильных мира...
Не случайно в своих воспоминаниях Фет вспомнил о "радикально изменившихся убеждениях" Льва Толстого. К толстовской идее "непротивления злу насилием" он относился, по меньшей мере, скептически, не принимая ее нравственных корней и "начал", исходя в этом неприятии из собственного практического опыта. Вот показательное признание Фета в письме к Я. П. Полонскому от 23 января 1888 года: "Я никому не уступлю в безграничном изумлении перед могуществом таланта Льва Толстого; но это нисколько не мешает мне с величайшим сожалением видеть, что он зашел в терния каких-то полезных нравоучений, спасительных для человечества. История человечества представляет целый ряд примеров, что наставления приводили людей только к безобразным безумствам и плачевному изуверству, но не было примера, чтобы слово, не поддержанное суковатою палкой, благодетельно подействовало на людей..." { Фет А. А. Соч. Т. 2. С. 338.}.
Толстовская философия "вырастала" на глазах у Фета -- и черты нравственной утопии в этом учении Фет улавливал очень обостренно и точно буквально с самого начала. В одной из главок своих "Заметок..." -- "Испольная десятина" -- он подробно передает свой диалог с крестьянином-"половинщиком", демонстрирующий, что мужик просто не хочет понимать всех разумных убеждений и аргументов "не в свою" пользу: он не так развит, чтобы сочувствовать каким-то общим нравственным началам. На практике нравственная утопия демонстрирует свою беспомощность. Точно так же и в "совершенно постороннем" споре о "благотворительности", который развернулся в стенах небольшого имения, сооружаемого на "новых" -- и открыто прагматических -- началах, сама обстановка Степановки должна была демонстрировать вопиющую бессмысленность подобных "абстрактных" утопий.
Еще менее применимой к фетовской практике русского фермера была "западническая" позиция Тургенева -- что Фет тоже прямо демонстрирует. Вслед за упомянутым эпизодом о посещении Хоря, напоминающим о тургеневском рассказе "Хорь и Калиныч", Фет помещает в "Заметках..." главку "Филипп и Тит", где выводит два несколько иных крестьянских типа: Тит -- олицетворение доброты, честности и забитости, трудно добывающий свой хлеб, и Филипп -- вороватый и жуликоватый, готовый "по злобе" много зла наделать, но именно вследствие этих черт характера лучше приспособленный к современным условиям жизни. А будущее, кажется, не за безответным Титом, а как раз за Филиппом. Абстрактное упование на "доброту" ничего, кроме вреда, в практике русского хозяйствования принести не может.
"Я ничего не сочинял, а старался добросовестно передать лично пережитое, указать на те, часто непобедимые препятствия, с которыми приходится бороться при осуществлении самого скромного земледельческого идеала. Затруднений и препятствий много,-- но где средства устранить их и сравнять дорогу всему земледельческому труду, этому главному, чтобы не сказать единственному, источнику нашего народного благосостояния?" Так Фет начинает заключительную главку своих "Заметок..." -- и вывод, к которому он приходит, явно неутешителен и пессимистичен.
Неутешителен он и с экономической точки зрения: Россия, начавшая эпоху "вольнонаемного труда" гораздо позднее, чем Запад,-- ничему не может научиться у Запада. "Что такое страна пролетариата в двух словах? Страна, где руки ищут работы, а работы нет. Что такое Россия? Страна, в которой необходимейшая работа ищет рук, а рук нет. Не очевидно ли, что у нас в настоящее время забота об устранении пролетариата не иное что, как заботы ленивого мальчика, который, вместо того чтобы учить латинские склонения, становится перед зеркалом и говорит: "Когда я буду большой, у меня вырастут усы и борода. Усы я буду завивать, как дяденька, а бакенбарды запущу, как у папаши". Действительно, при благоприятнейших условиях к умножению народонаселения и у нас лет через 500, может быть, вырастет борода пролетариата. Но что тогда будет, никто не знает, а если тогда будут журналы, то они на досуге побеседуют об этом предмете". Россия -- не Запад, и все рецепты "дяденьки" для нее бессмысленны. России самой приходится "ощупью" решать вдруг вставшие перед ее хозяйством экономические проблемы...
Еще важнее проблемы нравственные: "Наступило время, настоятельно требующее общего народного воспитания". А единственным путем этого воспитания, по глубокому убеждению Фета, вытекающему из содержания его очерков, может быть не путь милости, а путь закона. Ведь, в сущности, только и нужно, чтобы "оградить честный труд от беззаконных вторжений чужого произвола". Так, кажется, просто -- и так трудно исполнимо на практике, ибо этот путь требует ежеминутного, последовательного, капля за каплей, воздействия на народные -- на всех сословных уровнях -- "нравы", все еще определяющие движение российской "колымаги".
* * *
Общественная позиция Фета, естественно, не могла понравиться русским революционным демократам, бывшим "властителями дум" "эпохи реформ". Показательной стала уже серия выпадов против него Салтыкова-Щедрина, которые появились в четвертом, апрельском номере "Современника" за 1863 год в составе критико-публицистического цикла "Наша общественная жизнь". Этот цикл Щедрина печатался параллельно со знаменитым романом Чернышевского о "новых людях" -- и был воспринят Фетом как естественное отражение идеологической позиции этих "новых людей".
Столкнувшийся с множеством трудностей "переходного" времени, но окрыленный мечтою о налаживании рентабельного хозяйства, Фет решил быть до конца последовательным -- как в налаживании хозяйства, так и в литературном обобщении предпринятого им нового для России дела. Его первый цикл очерков имел читательский успех, и он продолжал их в следующем году -- в том же "Русском вестнике", но уже под заглавием "Из деревни". Продолжение цикла оказалось более публицистичным, поскольку определились уже и сторонники, и противники автора. Рассказ о хозяйственных предприятиях предварялся двумя важными для "сельского хозяина" главками: "I. Кому следует гласно обсуждать возникающие вопросы новой земледельческой деятельности" и "II. Литератор".