В первой главке проводилась мысль о необходимости законодательной поддержки среднего землевладельца, непосредственно живущего на земле, заинтересованного в улучшении ее обработки и вовсе не "отдаленного" от крестьянских нужд: "Говоря о землевладельцах, я имею в виду общие интересы обеих, пока еще недоумевающих сторон: дворян и крестьян. Те и другие пока единственные землевладельцы в России, и последние, с каждою, можно сказать, минутой, яснее и яснее понимая все благо совершившегося преобразования, все более и более зреют для нравственной солидарности с другим классом землевладельцев". На эту "нравственную солидарность", однако, посягают "кабинетные социалисты", "плохие деятели и самые некомпетентные судьи собственного дела", которые привыкли "тешиться" над помещиком, хотя "большая часть производительной почвы находится в руках этого класса, и нельзя никакими риторскими воркованиями зашептать эту жизненную силу, как невозможно заклинаниями заставить самую мелкую звезду опоздать хотя на миг против календаря".
Во второй главке появляется фигура "присяжного русского литератора" -- тип, который позднее назовут "либеральной жандармерией". "Русский литератор" привык "привешивать" ко всякой живой картине "мочальный хвост" известной общественной идеи -- а нужно ли это в современном мире? "Если положение помещиков, дававшее им еще в недавнее время возможность притеснять подчиненное им сословие, служило объяснением всех Оксан, вырываемых из семей, и Ванек, колотимых барами, завладевших нашею литературой, то теперь -- против кого направлены подобные выходки? Браните и помещика, если он вам попадется под руку, но браните его как человека, потому что бранить его как помещика в настоящее время не только бессмысленно, но и скучно. Долго ли еще пережевывать эту жвачку? <...> Дело землевладельцев было всегда и везде делом великим. А теперь оно более чем когда-либо важно и значительно для всего государственного организма".
В пореформенное время "нехороший" помещик -- как объект, над которым привык "тешиться" литератор -- отходит: это уже не современный "мочальный хвост". Демократическая идеология 60-х годов перестает быть той "опорой", от которой может "оттолкнуться" "средний" литератор -- Фет указал здесь яркую беду писателей пореформенной эпохи, создавшую, в сущности, литературное "безвременье". Литератору остается другое: "на всякий современный вопрос отвечать: veto": "Как выражение сознательной косности, veto литератора еще не оскорбляло бы нравственного чувства; но оно возмутительно своим притоком -- струею демократизма в самом циническом значении этого слова. <...> Это тот мотив, который в парижском театре для черни заставляет блузников выгонять чисто одетого человека из партера огрызками яблок".
Фетовские рассуждения о "литераторе" были чрезвычайно уместны и пришлись как раз ко времени. Тот же И. П. Борисов (которому Фет прочитал продолжение своих "деревенских" очерков еще в рукописи) с восторгом заметил в письме к Тургеневу от 19 февраля 1863 года: "Прочел он мне несколько глав своих записок -- мало сказать, что они интересны,-- в них фетовщина прелестная. Особенно хороша глава о литераторах. Вы так и видите, к кому он подбирается и какому воробью готовит камень, ну, вероятно, и они поклюют его поля <...>" { Тургеневский сб. Вып. 4. С. 372.}. Мудрый Иван Петрович как в воду глядел...
Далее в очерках "сельский хозяин" Фет приводит серию живых и конкретных примеров, свидетельствующих о том, что "переходное" законодательство не отработало еще внутреннего "механизма" полюбовного разрешения постоянно возникающих конфликтов между участниками "вольнонаемного труда" -- крестьянами, которые нанимаются, и помещиками, которые платят деньги. Эти примеры -- несомненные "мелочи", но отражают что-то общее, важное:
-- волостной старшина выдал крестьянину ложное свидетельство о том, что будущий работник свободен и никуда не нанялся (дабы крестьянин, успев получить от нанимателя задаток, имел возможность не отрабатывать его), а хозяин так и не мог найти рычагов воздействия, чтобы лжесвидетеля хоть как-то наказали (тут же Фет приводит подобный пример из собственной военной службы: в его случае "незаконная подпись" неизбежно повлекла бы наказание); -- "работник Семен", нанятый помещиком, не отработал из данного ему задатка 11-ти рублей серебром, и обманутый наниматель, стремясь добиться справедливости, принужден был потратить много сил и хлопот;-- хозяин соседнего постоялого двора выпустил к нему на пшеничную зелень гусей с гусенятами, и помещику пришлось особенно изощриться, чтобы наказать "мошенника" за потраву и "полюбовно" решить дело, положив штраф не деньгами, а продуктами.
И так далее. Фет подчеркивает, что все это -- ежедневные "мелочи". Но они-то и есть самое главное в хозяйстве: без четкой законодательной регуляции всех этих мелочей не создать естественного порядка нового, невиданного в России, вольнонаемного сельскохозяйственного труда. Именно здесь -- в рутинных лжесвидетельствах, обманах, потравах -- и скрываются те "ямы", от которых надо избавить "многие тысячи" последователей...
Салтыков-Щедрин, выступивший с гневной отповедью Фету, вполне понимает эту направленность фетовских очерков. Но тут же переворачивает ситуацию навыворот, стремясь продемонстрировать неосновательность его притязаний. Из всех описанных автором очерков "Из деревни" мелочей (а всего в этой, второй серии очерков -- 14 главок, зафиксировавших множество "ежедневных" эпизодов деревенской жизни) сатирик останавливается на "работнике Семене" и на эпизоде с гусями. И тут же назидательно заявляет: литературе "нет никакого дела не только до 11 рублей, но даже если б у вас чуть-чуть не пропали и все 20 рублей, данные вами работнику Семену в задаток, ибо она разрабатывает общие вопросы жизни, а не четвертаковые". И тут же сравнивает рассуждения Фета с жалобами курицы, "у которой другая курица отняла хлебное зерно".
Несчастные "чуть-чуть не пропавшие 11 руб." Щедрин на трех журнальных страничках повторяет семь раз -- перед нами явная и намеренная сатирическая уловка. Ему почему-то нужно выставить Фета этаким недалеким, жадным и мелочным "старосветским помещиком" -- он даже сопровождает это наблюдение неким философическим рассуждением: "Есть люди, которые обнаруживают необычайную твердость характера и верность каким-то принципам, особенно когда идет речь о мелочах" { Салтыков-Щедрин M. E. Собр. соч.: В 20 т. Т. 6. С. 62--63.}.
К представлению о мелочном русском барине прибавляется и представление о туповатой жестокости: тут же Щедрин предлагает устроить "наказание": "повесить Семена или содрать с него шкуру". И призывает уповать на "власти": "...все ваши сетования именно оттого происходят, что вы приступили к хозяйничанью не столько с знанием дела, сколько с твердою уверенностью, что при вас завсегда будет находиться становой пристав...". Но ведь Фет как раз рисовал такого рода ситуацию, в которой и "становой пристав" бессилен!